Я вернул Наоми письмо.
– Ваш эпистолярный стиль великолепен. Эдакая смесь высокого с низким. Но пишете вполне грамотно для бывшей батрачки.
– Странное дело, – пожаловалась Наоми. – Читаю все запросто, а написать иной раз… – она ругнулась нехорошо.
– Ничего удивительного. Письмо и чтение – способности разные и в голове лежат на отдельных полочках. Можете отсылать свое сочинение. Облик ваш в нем рисуется чудный. О дальнейшей стилизации вас под народную героиню позаботятся Ханна и Сави, когда пойдут чесать языками по всей Флавере. А дальше… молва людская …
– Так вы всегда. Видите меня более гадкой, чем есть на деле, – она изобразила обиду. – Кстати, Ханна на мне разве что воду не возила. И поколачивала. Пока я не выдрессировалась.
Швырнула письмо в соломенную корзинку на столе – на отправку и поднялась – я всем своим видом показывал, что хочу говорить не здесь. Невольно обратил внимание на то, как изменились ее повадки после «второго рождения». Раньше обычным было увидеть Наоми в нахальной позе: ладони в карманах или заткнуты за поясной ремень, насмешливый взгляд снизу вверх, а сейчас ее низко опущенная голова и сомкнутые за спиной руки выдавали склонность к глубоким размышлениям.
Вместе мы вышли в сад, в печальный свет раннего вечера. Прошли темной аллеей на восточную тренировочную площадку со следами грязных опилок, когда-то покрывавших утоптанную землю толстым слоем. Невесомо-легкий и чрезвычайно удобный комбинезон облегал тело Наоми, сейчас он был темно-синим. На правом бедре болтался бластик, так называлось это оружие.
Комбинезон Наоми быстро сменил цвет: теперь это стали темно-серые брюки без единого шва переходящие в изящные черные сапожки и белая рубашка с длинными рукавами.
– Высказывайтесь, Рон. Вы страшно мной недовольны.
Даже в сумерках стал заметен румянец, проступивший на обычно бледных ее щеках. Я решился:
– Хочу вас предостеречь…
Она кивнула, приглашая меня говорить.
– Я слышал ваши с Гордеем разговоры.
– Подслушивать – неприлично, Рон…
– Не перебивайте меня! – я не на шутку рассердился. – Наоми! Вы решили, что сможете удержать так нечаянно обретенную власть. Согласен, настроение в народе – почти религиозное обожание. Но зачем вы стремитесь вызвать еще и страх? Формируете с Гордеем отряды из отъявленных…
– Рон! Люди всегда хотят власти, которая бы их пугала – азбучная истина, поверьте. Основа власти – сила и я набираю самых умелых и преданных бойцов. В большинстве ими оказываются бойцы Тойво Тона, и я прибираю их к рукам, иначе – плодить разбойников. Как правильно сказать: самолучшее войско?
– Элитные вооруженные силы…
– Lux' bello rato. Эль… би… эр. Эльберо – так назову. Продолжайте чехвостить меня, Рон.
– Когда мы утвердились в Гнезде, вы лично расстреляли двоих охранников Ваги – вам не понравились их косые взгляды. Никогда не следует, Наоми, самой приводить в исполнение свои приговоры. Научиться убивать очень легко. Очень быстро акт лишения человека жизни станет доставлять вам наслаждение.
В аллее стемнело, мы шли с Наоми рука об руку обратно и уже поднимались по ступеням главного входа, когда Наоми передернула плечами.
– Рон! Последую вашему совету. Насколько смогу. Но что, если у меня не останется выбора?
Она знала, о чем говорила. Преемница Великого чистильщика должна быть способна немедленно уничтожить любого, кто публично станет ей перечить. Иначе аура власти вокруг нее растает без следа.
– И, на самом деле, вы хотели сказать мне совсем не это, – добавила отчужденно.
– Наоми… Завал на месте бывшей Ратуши разобрали, общими усилиями солдат и добровольцев из горожан.
– Да.
– Найдены останки Майла Вернона – коменданта города. Могу сказать: он погиб мгновенно.
– Был честен и верен долгу. Похоронить с почестями.
– Джено… Вам неприятно любое упоминание о нем, понимаю…
– Я ничего не помню. А чужие рассказы – не в счет.
– Обломки стен сложились куполом и…
– Он жив.
– Подвинулся рассудком. Повторяет, как заведенный: «Я тоже умер, почему ж ты со мной не говоришь?»
– А… так вы ждете моего решения?
– М-м-м… да.
– Меня этот несчастный человек не интересует. Кто он такой, чтобы я снизошла до него, решая жить ему или умереть?
Двадцать лет спустя в пригороде Ганы умер нищий, полусумасшедший, но безобидный старик, известный тем, что объяснялся только на джойлик, хотя не был немым. Татуировка на левой руке выдавала его принадлежность к давно исчезнувшему братству вольных моряков: якорь и крест – «надежда и вера». Поговаривали, что покойный был когда-то правой рукой Великого Ваги.
Прошла еще неделя, и наступил день, который в Гнезде Ваги всегда наполнен тихой скорбью. День памяти Левки.
