Он стоял в стороне расфранченный, но уже не надушенный парижскими духами, с высоко поднятой головой, разделенной аккуратным пробором блестевших и не просохших еще светлых волос, и выжидающе посматривал то на великого князя, то на Жилинского, копавшегося в бумагах, и как бы всем видом говорил ему: «Копайтесь, копайтесь, ваше высокопревосходительство, пока верховный бегает но кабинету, как разъяренный тигр, и можете еще раз изложить тем временем историю сражения при Гумбинене, но не забудьте сказать, что ваш покорный слуга всегда говорил вам: корпуса второй армии надлежит держать плечом к плечу, дабы можно было помочь друг другу при случае, но вы поддались Самсонову, разрешили ему уклониться западнее нашего плана и растянуть фронт. И вот результат: Благовещенскому сейчас некому помочь. Вот так, Яков Григорьевич: с вас с Самсоновым и спрос, милостивые государи…»
Наконец Жилинский, раскрыв пухлую папку с бумагами, сказал спокойно и монотонно, как будто ничего особенного не случилось:
— Вот целая папка победных реляций Ренненкампфа, ваше высочество. Если бы он поменьше хвалился успехами при Гумбинене и не отлеживался бы на перинах в немецких имениях, а преследовал противника по пятам, — Гинденбургу было бы не до атаки Благовещенского… Повторяю: все врал Ренненкампф, начиная с того, что он якобы первый атаковал противника, и кончая выдумками о том, что загнал его в Кенигсберг. Фон Франсуа первым ринулся на него, один на один, но подставил свой фланг нашей доблестной артиллерии двадцать седьмой и сороковой дивизии и потерял половину корпуса, а когда подошел Макензен — такая же судьба постигла и его корпус. Ренненкампфа же во время сражения не мог найти ни один командир корпуса, но зато теперь он упивается победой своего полководческого гения. И… опивается бургундским по этому случаю. И еще развратничает и мародерствует. Я вчера дал ему по телеграфу надлежащую директиву и приказал незамедлительно походным маршем двинуться наконец в преследование противника и на соединение с Самсоновым и предупредил: не исполнит и сего приказа — будет уволен с должности командующего армией. Однако независимо от сего, ваше высочество, я прошу вашего благосклонного соизволения на передачу восемнадцатого или гвардейского корпуса в полное подчинение второй армии, имея в виду сосредоточение сил противника и на левом фланге Самсонова. Там, в сущности, один корпус Артамонова, а сей генерал имеет такие же командирские данные, как и Благовещенский, писарь этот маньчжурский. Он явно потерял голову, за что будет соответственно наказан, равно как и Комаров.
И тут словно небо разверзлось, и оттуда вырвались все громы, и °т них все задрожало, зазвенело и затряслось в леденящем душу страхе, — загремел неистовый голос верховного:
— Канцеляристы! Ротозеи! Бездарности! Вы все здесь потеряли головы! Вы все здесь упиваетесь частными победами и все еще не очистили Восточную Пруссию от восьмой армии, дабы я мог атаковать Берлин и заставить бошей прекратить наступление на Париж! Вы не исполнили повеление государя и моих директив и все еще плететесь воловьим маршем, вместо того чтобы днем и ночью атаковать немцев до полного уничтожения или пленения. Как я могу вести кампанию с такими генералами? Как подобные генералы могут командовать дивизиями, корпусами, армиями, фронтом? В унтер-офицеры всех! В фельдфебели! На выучку к Иванову, к Рузскому, к Плеве, к Брусилову, кои теснят австрийцев к Карпатам и в ближайшее время возьмут Львов, Перемышль, Краков! У-у-у, какие ничтожества судьба послала мне в командиры вверенной мне престолом и отечеством армии…
Так распалился верховный и, казалось, вот-вот исторгнет огонь и уничтожит все окрест, и уже не ходил обычным человеческим шагом, а метался из угла в угол кабинета, размахивая руками, как ветряк крыльями, высоченный и тощий, и лишь глаза, темные и всевидящие, горели лихорадочным блеском и источали ярость.
Все онемели и оцепенели от неожиданности, и застыли, вытянувшись в струну и затаив дыхание, и следили за ним стекленевшими, немигающими глазами, и ждали державной кары, и лишь не знали, с кого она начнется: с Комарова и Благовещенского? С Орановского и Жилинского? Или, скорее всего, с Самсонова?
Так, по крайней мере, думал Орлов, стоя навытяжку возле двери, у тяжелой портьеры из красного бархата, и готов был сказать, запротестовать: «Ваше высочество, но ведь Самсонов семь дней шел к границе по пескам и бездорожью, по двадцать верст в сутки, — как же его можно упрекать в „воловьем марше“? И Самсонов, веря данным ставки о преследовании противника Ренненкампфом, избрал маршрут самый опасный для немцев. И у Самсонова еще на правом фланге находился корпус Шейдемана, который сейчас как раз и мог бы помочь Благовещенскому. Наказать Комарова и Благовещенского? Что ж, это — поделом, но прежде всего долженствует наказать Ренненкампфа и ставку фронта: за успокоенность и введение в заблуждение вас».
