Но так сказать было невозможно. И Орлов прикусил губы и сам стал как натянутая струна, словно гнев верховного вот-вот мог обрушиться и на него, и тогда придется расслабить пружину и — будь что будет: пойти ва-банк. Наперекор всему, вопреки всем уставам и правилам.
И вспомнил Новочеркасск: а на Дону великий князь был — что отец родной и разбрасывал золотые перед молодыми казаками, сопровождавшими его пароход на быстроногих дончаках вплавь и берегом с завидной лихостью, и обласкавший даже его, Орлова, за сущую малость, за то, что подхватил его под руку, когда он споткнулся о ковер на аксайской пристани.
А Жилинский вспомнил судьбу барона и генерала Зальца, командира четвертой армии Юго-Западного фронта, только что отчисленного из армии за то, что барон испугался атаки австрийцами правого фланга армии, отошел в беспорядке и тем поставил под удар еще и левый фланг. Ясно же, что подобная судьба ждет и Комарова, а возможно, и Благовещенского. Но только ли этим кончится?..
Об этом именно более других беспокоился Орановский, поблекший при первых же словах верховного и ставший сейчас как бы ниже ростом и даже слегка сгорбившимся, как будто удара ожидал с секунды на секунду по своей только что бывшей изящной и гибкой спине. Нет, за Комарова Орановский отвечать не намеревался, зато пусть верховный спрашивает с маньчжурского канцеляриста Благовещенского, а еще более — с Самсонова, оставившего шестой корпус в сорока верстах от главных сил армии при попустительстве главнокомандующего Жилинского. И за вранье Ренненкампфа он, Орановский, не намеревался отвечать, ибо верховный тоже верил Ренненкампфу. И за передачу корпуса Шейдемана нечего отвечать, так как сей корпус приказал изъять из второй армии генерал-квартирмейстер ставки верховного же, Данилов-черный, теребящий свою куцую бородку в задумчивости и робости.
Так рассудил начальник штаба, генерал-лейтенант Орановский, но все же в душе его точил червячок сомнений и по спине бегали ледяные мурашки, и он упрямо поглядывал на Данилова: не подведет ли в случае чего?
Однако Данилов не видел его просительного взгляда. Нет, Данилов не ожидал чего-либо неприятного для себя лично; в конце концов, не он подбирал командиров корпусов и дивизий, равно как и армий, а подбирал Янушкевич, начальник генерального штаба, и Сухомлинов, военный министр, — с них и спрос. Но Сухомлинов был далеко и чувствовал себя за спиной царя как за каменной стеной, а вот Янушкевич был здесь, под рукой, и с него можно спросить, хотя эта хитрая лиса привыкла больше молчать. Милейший человек? Да, но ведь никудышный начальник штаба, читавший в академии интендантский курс и пятнадцать лет до войны просидевший в канцелярии военного министерства, решительно ничем себя не проявив вплоть до таинственного назначения начальником генерального штаба. За что верховный уважает его и милует — трудно понять. Но бог с ним, с Янушкевичем, торчащим вон у стола и пристально рассматривавшим карту, словно считавшим там и никак не могущим сосчитать всех немцев на фронте. Сейчас надобно думать о том, что делать, что предпринять для исправления положения на правом фланге Самсонова… Это — угрожающий прорыв.
А Янушкевич сказал, как о само собой разумеющемся:
— Придется центральные корпуса второй армии все же отвести назад, ваше высочество, иначе противник проникнет им в тыл и учинит свои любимые клещи Шлиффена…
— Что-о-о? И вы решили задать труса, как Самсонов? — грозно спросил великий князь, остановившись посреди кабинета.
Все посмотрели на Янушкевича, как на умопомешанного: отступление? Можно ли придумать дерзость более вызывающую? И тут все время молчавший Леонтьев тоже отважился сказать:
— Осмелюсь доложить, ваше высочество, что Самсонов вчера говорил мне в телефон о целесообразности отвода Мартоса и Клюева к Нейденбургу, в связи с тем что противник концентрируется на левом фланге второй армии и может ударить в тыл центральным корпусам ее слева. Однако мы…
— Я буду наступать, генерал, запомните это. И только наступать, — оборвал его великий князь, хотя и жестко, но уже не таким тоном, как говорил, вернее, кричал только что.
— Слушаюсь, — произнес Леонтьев покорно и тихо.
Янушкевич более не решился входить в пререкания, хотя его так и подмывало сказать: «Но Владимир Александрович Сухомлинов тоже советовал придержать Мартоса и Клюева, дабы они не попали в мешок, коль Ренненкампф до сих пор бездельничает», но хорошо знал, что если Сухомлинов скажет «да», верховный скажет «нет».
И вновь погрузился в рассмотрение карты.
