Корабль шуршал маршевыми двигателями, рассекая бесконечность космического вакуума, пытаясь догнать звезды. Он держал путь к цели, заложенной рукой капитана, не смея ослушаться и проявить свою волю. Рабский искусственный разум. Бездушная машина, выполняющая волю хозяина, несла пленника к страданиям, неумолимо, строго по пунктам, не смея нарушить алгоритмы поведения.
Ей все равно. Она умеет думать, сопоставлять факты, избегать ошибок, но не умеет чувствовать. Боль — ни душевная, ни физическая недоступны, не заложены они в нее рукой инженеров, а вот Фале чувствует. Он живой.
Как бы он хотел умереть сейчас. Но это невозможно. Последний из Скараду откусил себе язык, пытаясь захлебнуться кровью, но проклятая машина спасла жизнь. Нереально обмануть бесчувственную тварь, выполняющую инструкции, и действующую строго по протоколу. Он попытался, но все в пустую, ничего не вышло.
Окинув сумеречное помещение затуманенным взглядом, он едва сдержался, чтобы не застонать. Кругом серые стены безысходности. Подлость Шалагуда не знает предела. Впереди, без каких-либо шансов, только вечность мук. Ему не дадут ни жить, ни умереть.
Капля стукнула по темечку, передернув судорогой тело, словно ударила в тотемный барабан. Ему даже не дадут сойти с ума. Это страшно. Он может не выдержать и покрыть себя позором.
Извращенная пытка. Древняя как мир, и эффективная, как продуманная мысль безжалостного, искусственного интеллекта. Капля, за каплей, в одно и то же время, в одно и то же место, неумолимо. Он даже знает когда она вновь упадет, и с содроганием ждет этого момента, отсчитывая мгновения. Сердце на миг замирает и:
— Тук…
И снова тишина и ожидание. Невыносимо. Мучительно. Безысходно:
— Тук.
Семен откинул в сторону осточертевшую книгу и скривившись от приступа боли, потянул руку и погладил кота, устроившегося у него на коленях, и смотревшего прямо в глаза так, словно говорил: «Я все понимаю, и сочувствую тебе. Только одумайся».
Книга помогла скоротать время. Чтение этого бездарного произведения отвлекла на несколько часов, от тяжелых мыслей, сгладив страдания. Боль вновь прострелила тело. Онкология брала свое. Червь болезни грыз нутро. Не понимает дурак что, убив носитель умрет сам. Что взять с бездумной скотины, хоть и невидимой. Укол обезболивающего поможет справиться, успокоит ноющее тело. Он научился его делать сам. Это просто. Только в первый раз трудно решиться проколоть кожу, но затем это уже просто привычка. Рутина смертельно больного человека.
Он аккуратно снял с колен кота, положил его на свое, еще нагретое воспаленным телом место и пошел на кухню. Там в аптечке спасение.
— Лежи бандит. — Обернулся к животному парень. — Надо сделать укол, иначе сдохну раньше времени, а мне еще рано. Не все еще завершил в этой жизни. — Подмигнул он и скрылся за дверью.
Шелест разрываемого пакета резанул по нервам, одноразовый шприц в руки, ампула хрустнула стеклом, открыв доступ к лекарствам, она куплена на черном рынке, те, что в аптеке уже не помогают. Скривившиеся болью губы, медленно расползаются в улыбке блаженства. Легкость побежала по телу, гася страдания.
Захотелось бежать, действовать, желание мести горит внутри. Но еще несколько часов надо подождать, пока совсем не стемнеет. Как же хочется сейчас выскочить из дома и рвануть к цели, но надо себя сдерживать. У него не будет второго шанса.
Степан вновь сел, бережно положив наблюдающего за ним кота на колени.
— Уже скоро. — Прошептал он, вновь взял книгу, и не раскрывая страниц уставился немигающим взором в обложку. Надо ждать, он умеет это делать.
— Распишитесь здесь… Здесь… И здесь… Аккуратнее… Что вы делаете?!
Степан даже не почувствовал, как порвал дешевой шариковой ручкой свидетельство. Кисть напряжена до судорог, а в душе ничего. Ничего больше нет. Пустота. Зачем жить?
— Вы дату не поставили… Вот тут… — палец санитара ткнул в листок.
Они приехали не спасать. Они приехали констатировать смерть и увезти труп. Сухие статисты. Почему ни его? Он готов занять место под белой простыней. Вытянуться вот так на носилках, вместо нее. Поменяться местами. Но надо жить дальше. Зачем?
— Зайдете завтра. Принесете одежду, согласуете время похорон и подпишете договор. У вас есть кому копать могилу? — Бездушный канцелярский тон. Для них это просто работа, а для него конец.
— Что? — Семен поднял красные глаза.
— Могилу говорю, есть кому выкопать? Сейчас с этим тяжело. — В глазах санитара появилось наигранное сочувствие.
— Нет.
— Ну вот там заодно и договоритесь. Митрич поможет за денежку малую.
Дверь хлопнула, и он остался один.
Бледное, серое лицо, склоненная голова и язык. Язык… Он словно дразнит его, высунувшись из приоткрытого в последнем выдохе рта. Губы, которые совсем недавно он целовал и которые обожал. Красные, любимые вишенки. Они посинели.
