— Что ты творишь Чирнелло. Это тебе даром не пройдет, ты ответишь за свою выходку. — Разгневанный Николай Сергеевич плевался раздражением. — Быстро поднимаемся, надо его остановить, пока не поздно.
— Не стоит. — Улыбнулся кот. — Теперь уже спешить некуда. Месть свершилась. Парень постарался на совесть. Вам, несравненная Вернерра, вообще смотреть на такое не следует. Расстроите себе психику, потом спать не сможете. — Кот стрельнул по мгновенно побледневшему лицу девушки сочувственным взглядом. — Тут теперь место для криминалистов и следователя. Последний насильник мертв. Уж можете мне поверить, я в таких вещах не ошибаюсь. — Мурлыкнул довольно Чирнелло и отвернулся от всех. — Он заслужил это. — Прозвучал его тихий шепот.
— Опоздали. — Писатель обреченно опустился на лавку у подъезда. — Гад ты кот. Ты подставил всю группу. — Он устало достал платок из нагрудного кармана и вытер капли пота на лбу. — Надо полицию вызвать. — Вздохнул он и опустил голову.
— Уже. — Хмыкнул кот. — Сердобольные соседи постарались, им не понравились вопли. Вот и чего он поленился рот пластырем заклеить? Эх молодость… Горячность… Наделают ошибок, потом маются. Еще и наследил сегодня, кругом отпечатки, в прошлые разы он был аккуратнее, пришлось подтирать. Думал видимо, что все равно где помирать, в тюрьме или больнице. Э — нет, позволь. Последние минуты нужно наслаждаться свободой. Тут я с ним несогласен.
— Чему ты-то радуешься, ворона? — Вздохнул Фале.
— А чего грустить. Подумаешь проваленное задание. Зато на одного ублюдка, на земле меньше. Да и не провалено оно еще. Клиент при смерти, последние дни доживает, отойдет, мы его изловим и доставим по назначению. — Гоо отвернулся от всех и желваки его скул заходили гневом. — Ты знаешь, Фале, что я лишен сантиментов, но этого парня мне жаль, если он и заслужил божественного суда, то приговор должен быть условным, на грани порицания, но мне кажется, что ему достанется по полной. Мне это не нравится.
— Нравится, не нравится. — Вздохнул писатель. — Не нам это решать. — Он встал. — Поехали домой, здесь больше делать нечего, убиенный хоть и мразь, но дурак, и его уже утащили на оглашение приговора. Скоро полиция появится, уже слышу сирену, не нужно лишний раз светиться перед властями, а ты Чирнелло к клиенту беги, и глаз с него не спускай, как только кризис наступит, сообщишь.
Семен неторопливо шел по ночному парку. Внутри пустота. Месть свершилась, последняя тварь подохла в муках, но удовлетворение не пришло. На улице темно, как и в душе, только тусклый фонарь впереди, как путеводный маяк сквозь мрак жизни к концу. Он как та морковка у морды осла, манит и не дает остановится, всегда недоступен, и зовет в никуда.
Он даже не помнит, как звали последнего ублюдка. Игорь, или Николай…, да какая теперь разница, он висел вместо люстры и молил о пощаде, предлагал деньги, грозился папой и смертью. Смешной. Пугать того, кто доживает последние часы, и чем… смертью… Ничего нелепее и придумать нельзя.
Семен сел на лавку, вытащил из кармана бутылку и не поморщившись, сделал глоток. Вкус спирта прокатился огнем по гортани, но он даже этого не заметил. Врачи категорически запрещают, но теперь-то какая разница. Все, дела в этом мире завершены, впереди вечность смерти. Как бы ему хотелось, чтобы все эти рассказы о жизни после кончины были правдой, что бы там он снова с ними встретился, обнял и прижал к груди жену и нерождённого ребенка. Их ребенка. И чтобы они смеялись.
Ублюдок висел на люстре и дергал ногами, пытаясь освободится. Дурак. Кто ему позволит. Ему уже вынесен приговор. Смерть!
Какие у него оказывается огромные глаза. Они сейчас выскочат от ужаса. Подожди, не торопись. Семен достал нож, и обрезал резинку на трико. Не зыркай на сталь глазами. Все еще впереди. Они сползли, оголив толстые волосатые ляжки и цветастые трусы, повиснув на коленях зеленой и уже мокрой от мочи половой тряпкой. Отвращение. До рвоты мерзость во рту. Нож еще раз сверкнул, распоров трусы, оцарапав кожу, и кровь закапала на пол, медленно стекая по ноге.
— Виновен. — Глухо произнес Семен, зачитывая придуманный для этих тварей приговор. — Виновен в смерти Алены. Виновен в смерти нерожденного ребенка. Виновен в продолжении своей никчемной жизни, после совершенного преступления. Виновен в том, что просто родился на этот свет. Легкой смерти недостоин. Муки, и конец от истечения кровью, чтобы успеть осознать всю мерзость своего пустого существования. Тварь.
Нож сверкнул, окончив движение диким криком боли. Семен отошел и сел напротив, на стул, и стал ждать, безучастно рассматривая корчащееся в судорогах, извивающееся, умирающее, вопящее тело, и стекающуюся в лужу кровь.
Пустота внутри.
