– Ну, если говорить о поэзии в сексе и о сексе в поэзии, – Кирилл задумался. – Например, любовная поэзия – это когда ты любишь человека больше себя и, наверное, больше поэзии, во время этого… И ты готов любить его всего таким, какой он есть, хотя бы эти пять часов, пока Вы занимаетесь любовью, даже если в реальной жизни он не является твоей мечтой, твоим идеалом, или кем-то, с кем ты хотел бы прожить всю жизнь…
– А как насчет философской поэзии? – Аля иронизировала, но ожидала серьезного ответа.
– Философская поэзия – это секс из восточных практик. Я думаю, что люди, интересующееся дао, тантрой и прочими делами…
– А может быть, они видят в этом сексе какую-то философскую суть?
– А может быть, для них секс – это просто продолжение философии Фрейда? Немного протест Августину с его «Исповедью» и, в то же время, одиноко страдающему Шопенгауэру? – продолжил он мысль Альки.
Аля улыбнулась. Сохраняя прежний тон и пробегая пальцами по ее спине, Кирилл продолжал свою речь с невозмутимым спокойствием:
– Философская поэзия – это секс как протест.
– Ну, а что ты думаешь о религиозной поэзии?
– Я думаю, что нельзя предохраняться. А при оргазме восклицать «Боже мой!».
– Какое богохульство! – Аля в шутку ударила его.
– Нет, на полном серьезе. Разве ты не знаешь притчу о том, что Бог сотворил женщину именно так, чтобы она при половом акте произносила эти слова.
– А еще когда-то в античности существовал культ фаллоса… – сказала она.
– Да, но не будем об этом – ему на смену пришел культ вагины.
Аля смеялась. Его парадоксальный юмор словно отпугивал призраков ее прошлого.
– Ну а городская лирика – это что же, типа секс в большом городе?
– Думаю, ты совершенно права. И больше всего меня бесит, когда люди называют это «потрахаться», ведь они трепетно хотят любить друг друга.
– Не обобщай.
– Я же говорю про нас, – сказал Кирилл и прижал ее к себе, она услышала, как колотится его сердце, словно в клетке.
– Твое сердце в неволе.
– Я думаю, если оно вырвется на волю, будет еще хуже – я просто умру здесь, в этом заброшенном парке, в твоих объятиях, а у входа «У музы за пазухой» будет висеть короткий некролог, дескать, был такой в нашем городе ненормальный чел, который выпустил наружу свое сердце, как Данко в темном лесу.
– Пожалуйста, не умирай.
Она трепетно обняла его. И Кире показалось, что в ее правом глазу заблестела слеза, готовая скатиться по ее красивой, бледной при тусклом свете луны, щеке.
– И что я делаю? – спросила себя она, когда дверь в его квартиру была уже закрыта за ней. – И что я делаю? – снова спросила у себя она, так и не получив ответа у своего сознания, хотя ответ был до неприличия ясен.
Кирилл и Аля стояли в объятиях друг друга на его кухне. И, благодаря включенной иллюминации в его квартире, жители соседнего дома могли наблюдать стройную фигуру девушки, обнимающую за шею худощавого молодого человека, который, поднимая какую-то бесформенную одежду на ней, пытается добраться до ее спины в поисках невинных эрогенных зон.
Он смотрел в ее в глаза, как обычно смотрят мужчины, которые уже уверены в том, что им готовы отдаться. И кульминация этого свидания, наступившая посередине ночи, предполагала бурное продолжение на синих шелковых простынях в спальне, на стиральной машине, в гидромассажной ванне, на подоконнике с фиалками или прямо здесь, на кухонном столе…
От этих мыслей у Али свело живот, как это бывало обычно в такие ответственно-сексуальные моменты. Но думала сейчас она не столько о том, насколько у нее свело живот, сколько о том, как это произойдет…
«Сейчас он возьмет меня на руки и понесет куда-то, а потом долгий петтинг, немного развратных, таких вкусных ласк и обладание странным человеком, номер телефона которого был написан на скомканной бумажке в кармане…» – Аля остановила свой поток мыслей. Кажется, Кирилл нашел, что искал.
И собственное учащенное дыхание сбило ее с продолжения размышлений на тему…
– Может, выключим свет, а то здесь сейчас будет такая эротика? – сказал Кирилл.
«Может сказать, что свело живот и предложить просто поспать…»
– думала она, отдаваясь в его нежные сильные руки.
Но не сказала ничего, кроме:
– Да, свет, пожалуй, выключим. Странный у вас город – город нелюбителей занавесок.
– Ты выключишь, – сказал он и резко схватил ее на руки, – вот там переключатель… здесь… и здесь…
Он нес ее на руках, а она одной рукой обнимала его за шею и щелкала выключателями, гася свет, и поэтический сумрак, окутавший их в лесу, словно снова обступил их.
Они оказались на круглой кровати в его спальни. Он крепко прижимал ее к себе. И его руки то сильные, то нежные, как перышко, пощипывали и гладили ее спину, поднимаясь выше, где он нашел ее лопатку. Он зажал ее пальцами.
Она засмеялась и поцеловала его. А он ответил нежными прикосновениями к ее губам своими, обцеловывая их, как будто хотел поцеловать каждую клеточку этих губ. Она уже начала расстегивать пуговицы на его рубашке, обнаружив там еще и хлопковую футболку, которая мешала ей свободно дотрагиваться до его тела.
