Завороженная своим странным, летучим настроением, Лара машинально пролистывала на дисплее камеры сделанные вчера фото.
– Есть хорошие?
Она не сразу сообразила, о чем спрашивает Егор.
– Что? А, снимки… Попадаются.
– Всегда хотел спросить… Почему ты стала фотографом? Даже нет, не так – почему ты бросила медицинский? Да еще на последнем курсе… Ты не похожа на любительницу лабораторий, но ведь зачем-то же поступала? – И не утерпел, сыронизировал: – Неужели морга испугалась?
Егор даже не догадывался, насколько он прав. Лара действительно не любила лаборатории – их любила Лиля. С юности старшую сестру пугало несовершенство, и она всеми силами стремилась его исправить. Лиля не переносила следов пальцев на солнечных очках, бокалы с рельефным оттиском губ на тонком крае, брызги зубной пасты на зеркале, разлинованные дождевыми потоками окна – во всем, что касалось стекол, ее стремление к чистоте носило характер мании, о чем знали только самые близкие. Как только это стало возможным, она сбежала в сияющую белизну и неяркий кафельный блеск лабораторных кабинетов, укуталась в халат научного сотрудника – и стала счастливой. Свежесть, мерцание ртутных ламп и их неживое треньканье и пощелкивание, нарушающее тишину, электронные микроскопы и идеально, кристально прозрачные колбы доставляли ей удовольствие.
– Разве не прелесть? – глаза Лили мерцали, как серый жемчуг, вдохновенно и таинственно. В одно из редких Лариных появлений на работе у сестры та решила провести ее по своему прохладному царству. – Когда я надеваю перчатки, готовясь к исследованию, или вскрываю упаковку стерильных пипеток…
– Это все как игрушечное. Будто не по-настоящему. Колбочки, мензурки, впору устраивать чаепитие с куклой Ирой, – пошутила в ответ Лара.
– Еще как настоящее! – возмутилась сестра. – Иногда мне кажется, что только в микроскоп и видно настоящее. Реальный мир, понимаешь? А мы его не улавливаем, слишком слабое зрение. Хотя твое не в счет!
В этом-то и оказалась вся загвоздка. Собираясь стать врачом, Лара наивно мечтала помогать людям, исцелять даже, и в этом она искала свое предназначение. На деле оказалось, что в лаборатории ей скучно, а в больнице и того хуже – страшно. Потому что ни на секунду она не переставала видеть страх других. Главная эмоция, завладевавшая всеми, кто переступал порог больницы, от испуга внезапно напавшей хвори до тягостного ожидания вердикта и ледяного ужаса неизлечимости. Лара очень скоро осознала, что никакое облегчение, радость от удачного лечения или благоприятного прогноза не сравнится по интенсивности с этим нервно-бирюзовым, на грани с флуоресцентностью, цветом «электрик». Страх шел неравномерно, закручивая человека в вихрь дробной ряби, как волновые помехи в старом телевизоре. Она встречала его и раньше, но никогда еще – так много. И если с грязью и физиологичностью человеческого нездоровья она еще могла справляться, то не с этим.
Тогда Лара решила, что понимает собак. Если они видят подобно ей, неудивительно, что они склонны кусать испуганных людей – мало что может так же сильно вывести из себя, как эта электрическая рябь. Кто-то что-то утверждает о запахе адреналина? Лара мысленно закатывала глаза: бог с вами, люди, никакой запах не сравнится с этой пульсирующей бирюзовой пыткой, имя которой – страх. Просто удивительно, что только ей суждено видеть это, в то время как все остальные почти слепы. По этой же причине она не ходила на ужастики в кино: слишком ярко становилось в темноте вокруг, от внезапного испуга зрительный зал коротило, как гирлянду с оголенной проводкой. От одной только мысли, что за это удовольствие еще и нужно платить, на нее нападал нездоровый смех.
Но, конечно, Лара не собиралась посвящать в свои переживания Арефьева.
– Нет. Просто это не мое, – ответила она. – Лиля мечтала заниматься наукой, а я вот фотографирую. Каждому свое.
– И то и другое – подглядывание за жизнью, исподтишка, – довольно неожиданно резюмировал Егор. Он словно подслушал ее воспоминание о словах Лили. Только самой Ларе никогда не приходило в голову, что в известном смысле она занимается тем же, чем занималась сестра: наблюдает, не касаясь.
– А в детстве – кем ты мечтала быть, когда вырастешь? – допытывался Егор. Лара поморщилась:
– Если мы заключили перемирие, это еще не значит, что у нас тут дружеские посиделки!
– Перемирие? – он искренне удивился. – Как остро ты все воспринимаешь, будто у нас война… А все-таки? Кем?
Их взгляды неизбежно скрестились в зеркале заднего вида. Вокруг глаз Егора стали собираться морщинки, и бледная дымка его настроения абрикосово вспыхнула. Он улыбался. Сдержаться и не улыбнуться в ответ оказалось невозможно:
– Я хотела стать Мэриан. Знаешь, которая была спутницей Робин Гуда?
– Что, бродить по Шервудскому лесу и стрелять из лука?
– Примерно, – кивнула Лара серьезно. – А потом выяснилось, что это невозможно. И Деда Мороза не существует. Вот такой облом.
