– После того как папа женился на Рите, Лиля все чаще думала о маме, я знаю это. Она помнила ее всегда лучше, чем я, и шутила: а что ты хочешь, я же старше!.. Да уж, сорок минут имеют значение. И… Как-то раз Лиля спросила меня: может быть, она сама тоже не доживет до тридцатилетия? Я тогда не придала этому значения. Наши дни рождения всегда почему-то нервировали ее, а уж тридцать лет – Лиля страшилась этого рубежа. Она воспринимала его какой-то точкой невозврата, что ли…
– Каждый день – точка невозврата, ты не думала об этом?
– Конечно, думала, мистер очевидность… Но тяжело осознавать такое ежедневно, знаешь ли!
– Почему вы все воспринимаете в темных тонах? – Егора так взволновал разговор, что он даже начал жестикулировать левой рукой. – Ничего нельзя вернуть, но это не значит, что все становится хуже! Да и вообще… «Хуже», «лучше» – всего лишь вопрос оценки.
Лара оставила его выпад без ответа, хотя и заметила, что он относился не только к ней, но и к Лиле.
– В прошлом году, – вспомнила Лара, – когда я ее поздравляла, она сказала мне: вот еще год, и все будет поздно. Я спросила ее – что поздно? А она засмеялась и стала перечислять: поздно, чтобы стать актрисой, космонавтом, балериной… Так странно, она никогда не хотела стать никем из них… Правда, танцами занималась, бальными, ей это очень нравилось. Но выбрала-то она все равно медицину. И была довольна этим, разве нет?
Лара заглянула Егору в лицо:
– Разве нет? Скажи мне!
Она спрашивала не о Лилиной профессии, а обо всей жизни. И Егор отозвался не сразу, тщательно выбирая слова:
– Она… Дело не в балете, и не в космонавтике, это просто предлог, конечно. Ей хотелось знать, что все возможно. Что она может изменить себя, жизнь. Что все можно переиграть. Что она ничем не связана и еще ничего не решено.
– Что решено?
– Ей хотелось быть свободной. Абсолютная свобода. Где она, в чем она – я не знаю.
Лара приложила руку к пылающему лбу:
– Нам с ней сейчас по двадцать девять. И вот она свободна…
– Еще нет, – покачал головой Егор, и Лара тотчас поняла, что он имеет в виду. Прах заключен в урну, как душа была заключена в тело. Но Ларе невыносима была сама мысль, что грядет тот день, когда путешествие подойдет к концу. День, к которому она не готова, а он уже мчится навстречу ей со скоростью проносящихся мимо лесов, и вся планета летит в огромной черной звездной пустоте и вращается, подгоняя этот день, неумолимо ускоряя ход времени, похищая у Лары сестру, час за часом, минуту за минутой.
– Остановимся в городе? – предложила она, стараясь унять вращение Земли внутри себя. – Мне надо прогуляться.
На площади у облицованного белоснежным камнем здания, в котором оба безошибочно угадали городскую филармонию, шумел фонтан. Солнце то заходило за пышные кучевые облака, быстро скользящие в вышине, то озаряло всю площадь, высвечивая стены филармонии, преломляясь в водяных струях и рассыпая по парапетам фонтанной чаши радужные блики. В людском гомоне, шуме машин, в самом воздухе чувствовалась пятничная расслабленность, к темноте обещающая превратиться в бесшабашность, и Ларино напряжение наконец-то стало отступать. Нежный июньский жар ласкал ее бледные плечи в вырезах майки, а ветерок шевелил волоски у основания шеи. Коснувшись рюкзачка, который по-прежнему постоянно был рядом, Лара почувствовала, как нагрелся его кожаный бок.
Вокруг скакали дети, стайка подростков рассекала на роликах, зацепляясь друг за друга на виражах и отчаянно хохоча, помятого вида мужчина бродил в фонтане, закатав штанины до колен и выискивая что-то в воде, хотя Лара и сомневалась, что в подобном городе существуют те, кто кидает в фонтаны монеты. Или, по крайней мере, что таких людей наберется достаточно.
– Слушай, так нельзя! – Егор смотрел на нее, по своему обыкновению чуть склонив голову и прищурив один глаз.
– Что? – опешила она.
– Надо давать себе передышку. Хотя бы изредка. А то ведь иногда кажется, что ты либо переломишься, либо порвешься от натяжения, как тетива. Вот сейчас, например. Плечи как каркас, левый кулак сжат, будто для удара. Уж не меня ли собралась колотить?
Лара потрясла рукой, словно сбрасывая невидимое насекомое:
– Так лучше?
– Я сейчас, – Егор подскочил с парапета, сделал несколько шагов и обернулся: – Только, прошу тебя, никуда не уходи!
Она следила, как Арефьев перебегает площадь. Его движения, пружинистые, уверенные и четкие, выдавали человека, живущего в согласии с собой и своим телом, и Лара невольно позавидовала ему. Убедившись, что никто не смотрит, она сделала несколько наклонов головой, слушая, как щелкают позвонки, помассировала пальцами плечи и глубоко вдохнула. Откинулась, выставив назад руки, подняв лицо к густому солнечному свету, затекающему под сомкнутые веки, и представилась себе горкой на детской площадке. Хлоп! – с горки скатилось, соскользнуло что-то тяжелое. Надолго ли?
