В комнате они столкнулись с непредвиденным обстоятельством. Здесь была только одна кровать. Массивная, двуспальная, застеленная бело-красным плюшевым покрывалом, по виду напоминающим приторно-сладкий крем с розочками, она занимала бо́льшую часть пространства, так, что на нее падал взгляд сразу от порога. Но, только войдя в комнату, можно было увидеть еще одну такую же – отражение в зеркальном потолке.
Егор вполголоса чертыхнулся.
– А знаешь, – воинственно вздернула подбородок Лара, – мне все равно! В этой дыре свободен последний номер, и мы уже в нем. А тот пройдоха, что у них за администратора, раскладушку добудет дай бог к утру. Так что я в душ и спать, и я буду спать со стороны окна, имей в виду. А если тебя что-то смущает…
Она протараторила все так быстро, что даже у нее самой сложилось впечатление, что смущает что-то именно ее. Тем не менее Лара нарочито бодро сняла с плеча рюкзак и сумку с фотоаппаратом и заперлась в крохотной ванной.
Выйдя из душа, она застала в номере темноту. Когда глаза привыкли, Лара различила на стене неровный ромб света, приглушенного полупрозрачными занавесками, и очертания Арефьева, уже лежащего в постели. Место со стороны окна было свободно, и она, переступая через сумки, добралась до кровати и прилегла на самый краешек, как можно дальше от Егора. Она заметила, что и он лежит на краю, укрывшись плюшевым пледом и оставив одеяло ей. Их разделило пространство кровати, наполненное до предела своей пустотой. Лара осторожно натянула одеяло до самого подбородка и замерла, стиснув руками кончик пододеяльника, пахнущий стиральным порошком.
От фар проехавшей под окнами машины по стенам неровно дернулись и побежали желтые полосы, на мгновение выхватив и опрокинув в квадраты потолочного зеркала и кровать, и два силуэта, притихших по бокам огромного ложа. Лара слышала мерное и сильное биение собственного пульса и спокойное глубокое дыхание Егора с едва заметным присвистом на выдохе.
Сначала раздался приглушенный смешок. Скрипнула кровать – не эта, другая, но близко. Быстрый горячечный шепот, так что слов не разобрать, снова скрип и протяжный стон.
Лара распахнула глаза, уверенная, что уже задремала и звуки ей просто почудились. Но нет, стон повторился, мягче и зазывнее, со сквозящей сладкой болью. Все происходило за стенкой, такой тонкой, словно бумажной. Скрип кровати приобретал ритмичность, очевидную и такую недвусмысленную, что Лару обожгло стыдом. Неведомая женщина стонала, кровать в соседнем номере ходила ходуном, а преграда между комнатами была так несерьезна, что Лара почти видела все происходящее, как будто подсматривала в замочную скважину. Первым желанием ее было вскочить и выбежать куда-нибудь, все равно куда, но она лежала, не в силах даже шелохнуться. Пошевелиться означало обнаружить себя – неспящей. У нее горели щеки, уши, все лицо, и она попыталась сосредоточиться на своем дыхании, чтобы сделать его ровным, спокойным, но вместо этого и вовсе перестала дышать, а когда воздух в легких сгорел, ей пришлось приоткрыть губы и мелко дышать через рот. Лара кляла себя на чем свет стоит, но дыхание было безнадежно сбито, и оставалось надеяться только, что стоны и скрипы, неумолимо набирающие темп и громкость, заглушат это. Девушка знала, что Егор не спит тоже, она чувствовала его взгляд, устремленный в потолок, и зажмурилась, чтобы ненароком не столкнуться, не пересечься еще и там, в зеркальной черноте.
То же ощущение, только слабее, намного слабее, настигало ее в юности, когда, втроем – она, Лиля и папа – просматривая какой-нибудь голливудский фильм, они становились зрителями постельной сцены. Переключить канал было бы глупо и неловко, смотреть на это ей казалось невыносимо, и, пока глаза усиленно изучали книжную полку, боковое зрение все равно предательски фиксировало сплетенье экранных тел, и Лара чувствовала, как диван под ней воспламеняется. Она готова была провалиться сквозь него – и на несколько этажей вниз.
Сейчас в огне было все: кровать, потолок, она сама. Стена, разделяющая два номера, словно раскалилась добела, она истончалась до полиэтиленной прозрачности, до сусальности. Лара видела слитую воедино, дрожащую, лоснящуюся человеческую плоть, яростное слияние, маслянистый блеск напряженной мужской спины и кремовую гладкостью женских ног, искаженные страстью лица. Прежде чем осознать, она разглядела в этих лицах знакомые черты. Лиля и Егор. Выученное наизусть тело собственной сестры, обвитое вокруг другого, представляемого весьма приблизительно. Как будто Лара застыла рядом с их супружеской кроватью, не в силах отвести глаз от зрелища, настолько же волнующего, насколько отталкивающего. Незамеченная свидетельница, ненаказанная преступница, внутри у которой все свилось в тугой перепутанный комок из стыда, сокровенного ужаса, трепета и резкой необъяснимой горечи.
