В 1943 году на родину через Владивосток прибыл Вертинский, и запрет (и без того мало соблюдавшийся) на его песни был негласно снят. Актриса Окуневская вспоминала выступление Вертинского в ВТО, еще не кончилась война. По ее словам, люди чуть ли не свисали с люстр. Спев одну песню собственного сочинения о Сталине (с такими словами: «Над истерзанной картой России поседела его голова»), Вертинский более ни в чем себя не ограничивал, исполняя песни на слова Николая Гумилева, Георгия Иванова, Саши Черного, Тэффи и других «контрреволюционеров». Спросим себя: что мог унылый «социалистический реализм» противопоставить всего лишь строчке: «Мне снилось, что сердце мое – колокольчик фарфоровый в желтом Китае»? Немедленно возникло негласное общество «вертинистов» (скорее уж «вертинисток»).
Война явочным порядком сняла запрет с многих эмигрантских песен, а мало что может сравниться по силе воздействия с песней. В ресторанах подгулявшая публика часто заказывала лещенковскую «Здесь под небом чужим». В сочетании с винными парами песня заставляла слушателей становиться на несколько минут эмигрантами. Впрочем, оркестр мог из осторожности отказаться.
Промежуток между летом 1945 и началом 1947 года можно назвать временем советской идеологической оттепели (слабенькой, но все же) по отношению к эмиграции. Стало можно хвалить отдельных покойных ее представителей (Шаляпина, Рахманинова, Коровина), появились – неслыханное дело! – единичные рецензии на книги русских ученых, живших за рубежом (в частности, на «Курс русской истории» Георгия Вернадского). Но особенно забываться советская власть, разумеется, не давала. Прилагательное «белогвардейский» и через четверть века после окончания Гражданской войны оставалось страшным обвинением.
В некотором противоречии с такой установкой Президиум Верховного Совета СССР объявил 14 июня 1946 года амнистию «участникам белых движений», открыв им возможность возвращения на родину. Зачем коммунистическая власть заманивала к себе столь ненадежную и подозрительную с ее точки зрения публику – еще не разгаданная тайна. Но она заманивала. Возможно, в обескровленной стране остро встали вопросы демографии и специалистов. Так как главным центром эмиграции был Париж, туда вскоре были посланы агитировать за возвращение в числе других архиепископ Рязанский и Касимовский Димитрий (Градусов), писатели Илья Эренбург и Константин Симонов, последний с женой, актрисой Валентиной Серовой. На одном из обедов, где Симонов расхваливал СССР (по рассказам, присутствовали Бунин, Ремизов, Борис Зайцев, Адамович и еще с десяток человек), Серова улучила момент, когда мужа позвали к телефону, и тихо произнесла: «Не верьте ни единому слову». Она была женщина без тормозов и по возвращении домой, можно не сомневаться, рассказала друзьям немало новостей о парижской эмигрантской жизни, а в писательско-богемной среде запретные слухи всегда расходились мгновенно.
Подобным образом обрабатывали и другие этнические группы. Тогда же в Париж для переговоров о возвращении на родину грузинских эмигрантов выезжал Петр Афанасьевич Шария (в годы войны – заместитель начальника Разведупра НКВД СССР, а по совместительству – академик АН Грузинской ССР, философ, профессор; никакому писателю не выдумать такое сочетание, но жизнь богаче изящной словесности).
Между 1946 и 1949 годами только из Франции на родину вернулось не менее десяти тысяч человек. Ехали и из других стран. Наталья Ильина (покинувшая Шанхай), часто вспоминала, как незнакомый мужчина на вокзале в Омске, узнав, что она из эшелона «возвращенцев», сказал: «Не бойся, барышня! В своем отечестве не пропадешь». В ее случае он оказался прав, но некоторые угодили в лагеря – редко сразу, чаще через два-три года. Большинство, конечно, избежало этой участи, но почти все попали в ужасные бытовые условия. Но странно устроена жизнь: имплантация «возвращенцев» в советскую почву, как правило, тяжкая для них самих, стала подарком судьбы для многих людей из их нового окружения, особенно в провинции. Люди из другого мира, но при этом русские, порождали в их головах как минимум классическую «сшибку» по Павлову, а еще чаще становились живым подтверждением того, о чем они уже давно догадывались.
Советская власть от большого ума сама позаботилась об этом. Чувствуя, что «возвращенцы» заражены чуждым духом, она не допускала их, за редкими исключениями, в столицы, и без того зараженные, а расселила по городам периферии. Чем удачно повысила тамошний уровень скепсиса и свободомыслия. Писатель Василий Аксенов рассказывал, что не стал бы тем, кем стал, если бы в послевоенной Казани не поселили целый оркестр джазовых музыкантов из Шанхая.
