Участь всех этих людей была очень разная. Десятки тысяч человек подверглись репрессиям, в первую очередь высылкам. Большинство пострадало от советизации как таковой, что совсем немало. С началом войны многие эвакуировались вглубь СССР, преимущественно в Среднюю Азию, и не все потом смогли вернуться обратно. Кто-то попал туда после «отсидки», другие застряли в местах ссылки после ее отбытия.
Естественно, мы больше знаем о судьбах людей той или иной степени известности. Художник Николай Богданов-Бельский остался в Риге, поэт Игорь Северянин – в Таллине, философ Лев Карсавин – в Каунасе. «Король танго» Оскар Строк попал в Алма-Ату (тогда как Александр Перфильев, настоящий автор его шлягеров, предпочел Ригу не покидать). Борис Энгельгардт, один из руководителей Февральского переворота, первый революционный комендант Петрограда, был отправлен в административную ссылку в Хорезмскую область Узбекистана, но после войны смог вернуться в Ригу. Историк же Роберт Виппер переехал в Москву, стал профессором МГУ и МИФЛИ, а в 1943 году был избран действительным членом Академии наук СССР, минуя ступень члена-корреспондента. Притом, что чекисты отлично знали: его родной брат, Оскар Виппер, был обвинителем на знаменитом процессе Бейлиса и был за это расстрелян чекистами в 1920 году. Советская власть была не без причуд.
28 июня 1941 года «Правда» напечатала заметку под названием «Заготовка царей в Берлине». Еще не закончилась первая неделя войны, а главная советская газета уже поведала растерянным читателям следующее:
Возможно, сочинители заметки были уверены, что их понятия разделяют, не могут не разделять, все «советские люди», и что сама мысль о «царе» должна вызвать у каждого читателя желание сделать все, лишь бы не допустить такой беды, как возвращение монархии. Более грубый пропагандистский просчет трудно вообразить. Люди, мотивированные на защиту отечества, – то есть громадное большинство – не нуждались в дополнительных стимулах такого рода, зато тайные ненавистники большевизма прочли этот текст с замиранием сердца: оказывается, немцы вовсе не намерены уничтожить Россию, нет, они хотят вернуть в страну царя и старые порядки! Что же до «обоза» и «рабов», их просто не заметили – штампы агитпропа давно стали чем-то вроде шумового фона.
В 1992 году в Нью-Йорке я слышал от русского американца из «перемещенных лиц» рассказ о том, как новость про ЦАРЯ за несколько часов облетела его родной Гомель. «В городе со 150-тысячным населением ее к вечеру все пересказывали друг другу по третьему разу, и мало кто с возмущением. Друг отца, доцент истории из пединститута, пришел к нам обсудить, надо ли эвакуироваться, и между прочим рассказал про графа де Лилля, который бежал от французской революции за границу, вернулся „в обозе“ чужеземных войск и сел на престол в качестве Людовика XVIII. Наша семья не стала эвакуироваться, знаток французской истории тоже. Думаю, эта заметка в „Правде“ обошлась большевикам в лишний миллион поверивших, что немцы вернут нам дореволюционную жизнь».
Обошлась бы дороже, если бы весть о царе нашла какие-то подтверждения в дальнейшем. На фоне большевиков и даже немцев эмигранты мало кого страшили. Разгадку странного газетного сообщения надо искать в глупости (или, наоборот, в тонком умысле) неведомых «правдистов» 1941 года.
Сороковые годы, с точки зрения воздействия эмиграции на СССР, по-любому оказались много продуктивнее тридцатых: они принесли сотни тысяч живых человеческих контактов – и внутри СССР, и в странах, куда пришла Красная Армия. Есть много рассказов о встречах с эмигрантами в Германии, Болгарии, Югославии, Польше, Чехословакии, Румынии. Победители везли домой не только радиоприемники, аккордеоны и фарфор – к весьма ценимым трофеям относились патефонные пластинки с русскими записями. Некоторые интеллигентные офицеры целенаправленно искали русские книги и журналы.
