Телеграмма
«Как ни тепло в балке, а лежать, ничего не делая, скучно и сна нет, - думал Валентин, глядя в потолок. - Мы ведь не привыкли днем спать, в артели об этом никто и не заикается. А если скажешь, мужики на смех поднимут. Вон погода ухудшилась, и ветер усилился. Так и бросает колючий снег в маленькое окошко. В балке быстро темнеет, хотя на улице еще день. Электрический свет еще с утра отключили, чтобы аккумулятор до конца не разрядился. Это все ерунда, а вот как подумаешь, в какое положение попал, сразу с полатей вскакиваешь, как будто тебя палкой кто-то сгоняет. В мыслях все время вертится один и тот же вопрос: ну почему все так хорошо начиналось - и вдруг такой неожиданный поворот?! Ведь должен был ехать не я, а горный мастер. Однако я сразу согласился - зачем человека отзывать из леса за пятьсот километров, если я могу его подменить. Вот и поехал на свою голову. А ведь до вчерашнего ужина все было отлично, полное понимание и доверие. Прокурор даже свои ружья с патронами отдал, чтобы мы их могли проверить. Так и сказал, мол, берите ружья, патроны, собаку и идите, постреляйте в тайге. Полная свобода действий, только, чтобы им не мешали работать. Мы и ушли на несколько часов. А за это время что-то изменилось, и все наши доверительные отношения рухнули в одночасье. Хотя я всегда знал, что с прокурорами надо быть начеку: он тебе улыбается, а через час обвинение зачитывает от имени государства и просит суд определить меру наказания - двадцать лет строгого режима. Вот и попробуй довериться такому деятелю. Да и работа у них - не позавидуешь, сколько учиться надо, а ведь денег больших они не получают, а служба хлопотная.
Но даже если что-то произошло за эти часы или что-то про нас по эфиру сообщили, ну скажи по-честному: «Ты, мол, извини, Валентин Степанович, но сейчас я здесь главный, и, чтобы мы все смогли спокойно спать, положи свое штатное нарезное ко мне под кровать вон в тот дальний уголок, чтобы ты к своему оружию, не разбудив меня, не добрался». Да я бы сразу согласился. Или мог распорядиться: «Оружие артельщиков убрать под снежный занос, вместе с пилой и канистрами бензина. И пусть там лежат до нашего отъезда. А документы и ключи от бульдозера положите в мою сумочку или к помощнику, целее будут. А мы спокойно будем работать, быстренько заберем останки и домой поедем». Вот это было бы правильно. Да мы бы без разговоров сделали все, что приказал Михаил Михайлович! Все ведь в такую даль приехали по одному делу!
И особенно неприятна эта официальная выписка ордера на задержание, обыск и арест. Зачем это нужно? Не могу понять.
Ведь слово-то какое - «ордер»! Вот если ордер на квартиру - это звучит приятно, а такой ордер аж по сердцу бьет да на всякие тяжелые мысли наводит. Моя бабушка рассказывала, как в 1938 году пришли ночью несколько человек в зеленых гимнастерках и галифе и показывают желтенькую бумажку - ордер на обыск. Ничего не нашли, забрали какие-то газетные вырезки и дедушку увезли. И полвека лет этот ордер был в силе, получается, все по закону. Бабушка говорит, что и сейчас помнит, кто подписывал эту злополучную бумажку. Только в конце 80-х годов пришло решение суда о реабилитации деда, а где его могила и когда он умер - никто не знает. Вот и получается, что пятьдесят лет он был врагом народа - и все из-за этого ордера. Ну, ладно, будем ждать, что теперь со мной будет: или посадят, или отменят решение.
Видать, похолодало. Гости все чаще заскакивают в балок и с таким удовольствием пьют горячий чай, что пришлось заварить еще одну кастрюлю. А что нам? Сахар есть, заварка тоже, пусть ребята греются. Предлагали палатку поставить, говорят, подожди, возможно, к ночи и надумаем. А если не растопить снег да не разогреть землю, всех костей не соберешь. А лучше, как говорил начальник участка, все с деревьев снять, их спилить и разогреть землю хотя бы сантиметров на пять. Вот тогда и собрать все, что от человека осталось. Палатка в углу лежит, собаки на ней ночью спали. А в другом углу новенькая печка с трубой стоит. Такая же, как в балке, только поаккуратней, и труба из нержавейки сделана. Гриша Фоменко, наш жестянщик, за ночную смену две печки смастерил. Одну заготовителям леса отправили на Ханку, а другую я забрал».
