Губы Мика Джаггера полностью

МАРЕК. Скорее – «Полуночный ковбой». Да ты, Аня, сама подумай, – ну сколько можно жить в патриархальной семье, под присмотром папочки? И все по приказу: будь свободным, будь собой, кури травку, пей водку, любовью занимайся по кустам! Сколько можно? И одна и та же песня, без перерыва, с утра до ночи: make love, make love, плюй на авторитеты, плюй на деньги, на карьеру, цени свободу, самобытность, ду-ду-ду… А я слушал… Ходил в каких-то свитерах… Даже ребенка сделал своей девушке! В семнадцать лет! Только для того, чтобы доказать, что я хороший, прекрасно воспитанный сын!

БАРТЕК (ужасно уставший от обсуждаемой темы, к КАСЕ). Не могу больше! Меня от них сейчас стошнит! (Берет КАСЮ за руку, они потихоньку встают и незаметно уходят.)

ЯН. Ты не подумай, что я его не понимаю. Каждый ребенок в конце концов вырастает и, к сожалению, уходит из-под отцовского крыла… Оставляет родительский мотоцикл с коляской, идет в большой мир, и это нормально. Правда, я был готов лопнуть от злости, что пошел он как раз то ли на какую-то биржу, то ли в банк… Но ведь человек всю жизнь учится терпимости, разве нет? Отцы должны стремиться понять собственных детей…

МАРЕК. Ах, брось – ты со своей терпимостью…

АННА (к МАРЕКУ). И ты так легко освободился? Думаю, это было не так просто.

ЯН. Почему ты так думаешь?

АННА. Ну, кое-что об этом знаю! Тобой очень легко увлечься, Янек. Это – как внезапное безумие, как болезнь, как ночное пьянство. Вот только хорошо бы при этом не пробуждаться… (ЯН сидит печальный.) Янек? Тебя что-то мучает?

ЯН (тяжело вздохнув). Не знаю. Пойду пройдусь. (Встает.)

Центральная часть сцены затемняется – освещается комнатка КАСИ. КАСЯ и БАРТЕК.

БАРТЕК. Странная ты девчонка… Ты, правда, свалила с паломничества?

КАСЯ. Только отстала, завтра догоню… Я каждый год хожу.

БАРТЕК. И веришь во все это?

КАСЯ. Стараюсь.

БАРТЕК. Стараешься?

КАСЯ. Думаешь, это так легко? Но – нужно. Ведь если не верить, то как тогда?

БАРТЕК несмело пытается погладить КАСЮ. Та деликатно снимает его руку. БАРТЕК прикусывает губы.

БАРТЕК. Хочешь еще оранжада? (Смешивает напиток.)

Комнатка затемняется, освещается центральная часть сцены. У костра АННА и МАРЕК.

АННА. Ты его очень не любишь?

МАРЕК. Он мне жизнь искалечил… Но с другой стороны… Он ведь как скала, так что… осталось нечто вроде уважения… К тому же сидел тогда в тюрьме за политику… Все-таки кое-что… (АННА удивляется, возвращается ЯН.) Говорим о твоем славном прошлом.

ЯН. Прекратите. Чего там голову морочить…

АННА. Погоди… Какая еще политика?! Ты сидел за политику?! Ты?!

ЯН. А-а… Неважно.

АННА (к МАРЕКУ). Марек, а ты, собственно, знаешь, за что сидел твой отец?

ЯН. Оставь его в покое!

МАРЕК. Ну… За тот спектакль запрещенный, да? За студенческие разборки тогда, в марте шестьдесят восьмого…

ЯН. Анка, перестань!

АННА. Так ты ничего не знаешь?! Да ведь он… (К ЯНУ.) Нет, золотко мое, нет, теперь моя очередь! Так вот, знай – твой папочка сидел за Берту. За Берту! И что значит – сидел? Как сидел? Он был только арестован. До суда.

МАРЕК. Берта? Немка какая-нибудь? (АННА иронически поддакивает.) Так ты что, был шпионом?

АННА. Шпионом? Да его политика никогда не волновала, ему вообще было на все наплевать, понятно?! На все!

МАРЕК. Тогда – что? Какая еще Берта? Только не говори, что… Изнасилование или что?!

АННА. Тепло, тепло…

МАРЕК. Ты изнасиловал женщину? Папа! Кто была эта самая Берта?

АННА. Такая… молодая козочка… Правда, Ясь? Совсем молоденькая…

ЯН. Анка, замолчи!

АННА (к МАРКУ). Не понял?

ЯН. Анна, умоляю! Ты же знаешь, то был перформанс! Театральное действо!

МАРЕК. Погоди, как это – «театральное»? На сцене? Анка, да говори же!

АННА. Марек!

МАРЕК. Ну, что?

АННА. Ты все еще не понимаешь? То была коза. Коза!

Пауза. МАРЕК смотрит то налево, то направо. ЯН отвел взгляд в сторону.

МАРЕК. Что – коза? (Пауза.) Какая еще коза? Коза? Коза – животное?!

ЯН. Хеппенинг! Перформанс! Творческий акт! Театр, понятно?! Театр! Я же рассказывал, – у нас был свой театр!!! Рассказывал тебе!

МАРЕК. И ты насиловал козу?! Перед публикой? (АННА с удовольствием поддакивает.)

АННА. Что ж, тогда – за другую ножку! И за копытце! (Пьет.)

ЯН. Ты хоть знаешь, что такое чувственно-созидательное выражение сверхчувственного?!

МАРЕК (истерически смеется). Извини, папа… Понимаю, – это дела интимные, но… Почему ты сделал это с козой? Это… сверхчувственное? На публике?

ЯН. Марек… В театре все условно, понимаешь?