Через неделю позвонил Е. Д. Красик и назначил мой доклад на 23 января 1974 года. Апробация диссертации на обществе томских психиатров и биохимиков с участием профессора Н. А. Удинцева прошла без проблем. Я, естественно, волновался. Мне задали 12 вопросов. Сценарист и режиссер был один и тот же — Е. Д. Красик, и он никому не дал испортить «спектакль». Да и желающих не было. После апробации Евсей Давидович посмотрел на меня пристально, как парикмахер на клиента, и задумчиво произнес вслух:
— Что же нам делать с вашей молодостью?
Немного подумав, сам на него и ответил:
— Надо бы вам к защите отрастить бороду. Тогда будете выглядеть старше и солидней.
В то время я еще не очень понимал, будет ли польза для диссертации от такого руководителя, который не разбирается в ее сути. Но мои опасения быстро развеялись, когда Е. Д. начал редактировать рукопись и готовить нас обоих, меня и диссертацию, к защите. Я почувствовал его опытную руку и умную голову. Пришлось засесть за работу, добиваться ясности в изложении и давать ответы на вопросы профессора Н. А. Удинцева. Надо было переделать некоторые графики и упростить обсуждение. Были еще требования Натальи Григорьевной Концевой, которым я придавал большое значение.
По ее совету я сделал доклад на объединенном заседании кафедры патофизиологии, патанатомии и ЦНИЛ Хабаровского мединститута (4 марта 1974 года). Организовал и провел заседание профессор В. Д. Линденбратен, который мне симпатизировал все студенческие годы. Я как бы вернулся на свой «третий этаж», но уже не как студент, а как диссертант-соискатель. Вопросов задавали много, но атмосфера была доброжелательной. Работу рекомендовали представить к защите. В мои повторные визиты в Томск я познакомился с незаурядным человеком —
Я останавливался у него дома пару раз. Флора была очень гостеприимна, но малоразговорчива. Однажды я видел, как Флора с мамой делали сибирские пельмени в четыре руки. Я был просто заворожен этим зрелищем, оно напоминало мне игру на фортепьяно. Пельмени были маленькими и одинаковыми, как монозиготные близнецы. Нечего и говорить о том, какими они были вкусными.
Мы обсуждали с Владимиром «все на свете» и до глубокой ночи. Он, пожалуй, был единственным среди томских психиатров, кто продуцировал оригинальные научные идеи, а не получал их в кабинете професора Красика. Иногда он выпивал, что, к сожалению, делало его уязвимым для «эксплуатации». Например, все его книги с соавторами-начальниками написаны в основном одним Владимиром Миневичем. Это было видно по стилю текста. А когда через несколько лет я стал работать в Томске, мне без обиняков предрекали должность «второго пера профессора после Миневича». Время показало, что я ничьим «пером» не стал, хотя за это пришлось заплатить. Узнав о наших застольях, Евсей Давидович настоял на том, чтобы я останавливался в гостинице, где мог бы спать по ночам, а не «развлекаться» разговорами. Мест в гостинице не было. Однако после магических звонков Красика свободные номера появлялись, хотя я его об этом не просил. Общаться нам это помешать не могло. Симпатии были взаимны. Владимир оказал мне большую поддержку не только на этапе защиты диссертации, но и в 80-е годы, когда я стал работать в Томском научном центре АМН СССР. Я искренне скорбел о его ранней кончине. Владимир был самородок, талантлив без меры. Эрудит.
Но вернемся к редактированию диссертации. Евсей Давидович не скупился на рекомендации, одновременно требуя уточнений, ясности и минимум научных гипотез. В итоге он добился своего, и я убрал из текста все свои самые лучшие мысли. Злые языки говорили, что именно поэтому диссертация стала соответствовать критериям Высшей аттестационной комиссии (ВАК) СССР, и были правы.
