Гудбай, Россия полностью

Во время школы генетиков мы общались мало, и если бы не моя последующая стажировка в ИМГ, то, наверное, и не вспомнили бы друг друга через столько лет. Но Судьба распорядилась иначе. На стажировке в лаборатории клинической генетики мне предложили рабочий стол в комнате Бориса. С этого и началась история наших отношений, совместной работы, дружбы, любви и споров, огорчений, встреч, расставаний и многого другого. Короче, я обрел одного из самых близких мне людей в этом безумном мире. Да и звать его я буду по-своему — Бобом, а он меня — Мишкой.

В тот период Боб пытался разобраться с генетическими и иными факторами риска возникновения язвы желудка и двенадцатиперстной кишки. Мне особенно делать было нечего, и Боб охотно рассказал мне, над чем он работает. Когда суть задачи прояснилась, то я предложил ему применить статистическую процедуру распознавания Вальда (Wald) для построения прогностической таблицы риска. Ранее я использовал этот метод для решения другой, не генетической задачи. Боб заинтересовался, и мы решили проанализировать его семейный материал этим методом. Надо было заново перебрать все его родословные. Работы было много, продвигались мы медленно. Когда заканчивался рабочий день в институте, мы продолжали у Боба дома, в центре Москвы. Через некоторое время он вообще предложил мне перебраться из гостиницы к нему домой. Дело пошло быстрее. Вечерами мы разговаривали («трепались») обо всем на свете и без дипломатии. Мы быстро выяснили, что «мое инакомыслие конкордантно его инакомыслию»[96] и что наши диагнозы болезней советского режима просто идентичны. Похожей была и интерпретация этиологии этих болезней.

В счастливые дни Боб играл на гитаре и выразительно пел, перед тем как отправить меня спать. Мне было легче работать утром, а Бобу — вечером, то есть я относился к «жаворонкам», а он — к «совам». К концу моей стажировки мы написали черновик совместной статьи. Тогда-то Боб и рассказал, что начал писать стихи в ранней юности и писал всю жизнь чуть ли не ежедневно: на лекциях в мединституте или бродя по улицам, а прозу — по ночам за письменным столом. И именно эта его «подпольная», или параллельная, жизнь была главной, а учеба на врача, последующее врачевание, пребывание в науке — «ширмой» или социально необходимым прикрытием, чтобы получать зарплату, общаться с людьми, ну и приобретать жизненный опыт.

В 1980-е годы грянула «перестройка». Борис оставил работу в ИМГ и начал жить своей единственной настоящей жизнью, занимаясь литературой. Жить на гонорары было непросто, но он учился, работал, писал и публиковал. В итоге Борис Горзев стал профессиональным литератором, автором многих книг стихов и прозы, опубликованных в России, Польше, Болгарии, Германии и США. Его перу принадлежит серия очерков о сказочнике Гансе-Христиане Андерсене, русском царе Борисе Годунове, поэте Павле Когане и других. Его дорога была нелегкой, но, безусловно, оказалась счастливой. Когда я работал над этой книгой, пришла печальная весть из Москвы: 29 июля 2015 года Борис скончался. Очень горько, хотя утешает то, что Боб отошел окруженный заботой и теплом любящих его людей. Я был счастлив быть его другом. Вечная ему память.

Другим «школьником», с которым меня познакомил Кир на «всю оставшуюся жизнь», был Анатолий Михайлович Полищук из Новосибирска. Толя старше меня на восемь лет, среднего роста и плотного телосложения. Его харизма выглядела одновременно естественной и непонятной, а обаятельная улыбка и блеск в глазах придавали редкий шарм его умному лицу. В наших спорах «обо всем на свете» он задавал простые и ясные вопросы, пытаясь найти такие же ответы. Было видно, что Толя пытливый человек, широко образованный биолог и опытный экспериментатор. Ко всему этому он оказался талантливым другом, если такое может быть в природе.