Я и правда тогда не понимал, хотя не сомневался в ее искренности. Ее фразу я запомнил и, пока жил в России, многократно убеждался в том, насколько она была права!
Марина Генриховна была среднего роста, плотного телосложения и много курила. Когда смотрела прямо в глаза, казалось, что она читает душу человека. В следующий раз мы увиделись через несколько лет в Томском научном центре.
За конгрессом генетиков последовали всесоюзные школы молодых-ученых генетиков и психиатров под эгидой Академии медицинских наук (АМН). Впереди у меня были новые незабываемые встречи!
Любой научный форум предоставляет возможность общения, обмена данными и идеями. В этом смысле я впервые увидел свободный и раскованный стиль лекций, презентаций, дискуссий и общения в среде зарубежных ученых. Этот стиль мне очень импонировал, и со временем он стал моим. Конгресс воспринимался мной, тогда молодым исследователем, как позитивный импульс к развитию генетики, восстановлению справедливости и правды, как приглашение к поиску и творчеству. Это было очень приятное, ранее мне неизвестное чувство. От конгресса исходила новая энергия и надежда, или мне хотелось, чтобы это было так. Надежда, к сожалению, оказалась иллюзорной, а правда — недостижимой мечтой в советском обществе. Любая наука, а генетика человека в особенности, была соединена прочной пуповиной с аморальными моделями отношений и поведения, принятыми в СССР. Генетика не могла быть исключением в обществе, где базисные отношения строились на тоталитарном режиме, лжи, карьеризме и выживании! Поэтому постлысенковское поколение руководителей генетики и медицинской генетики (Н. П. Дубинин, Н. П. Бочков, М. Е. Вартанян, В. П. Пузырев и другие) было прежде всего озабочено административной карьерой, степенями и получением академических званий, созданием преданных «компашек». С этой целью они целеустремленно занимали ключевые административные позиции, протаскивали «своих» и блокировали «чужих» в ученых советах, специализированных ученых советах (спецсоветах) и в научных обществах, как и их печально знаменитые предшественники. Как результат, такой искусственный отбор шел в пользу послушных и посредственных, а не пассионарных личностей. Поэтому неудивительно, что и сегодня, по прошествии почти 40 лет, достижения генетики человека и медицинской генетики в России не приблизились к уровню мировой науки и практики. Свои лучшие работы по молекулярной генетике психических заболеваний я смог сделать только в Израиле.
Лента новостей: 1979 год
В 1979 году мне было 32 года, кандидат наук, дома жена и два бойких мальчика, 10 и 4 лет, Эдик и Игорь соответственно, которые получают от нас и жизни все, что хотят и могут. И все было бы замечательно, если бы я не тяготился должностью главного врача психиатрической больницы. Пока больница строилась, я был занят этим процессом, формированием коллективов отделений и их программами, что было интересно. Открыв вторую очередь больницы, я не видел себя главным врачом еще более чем два-три года. Научная работа и генетика — вот чем я хотел заниматься.
— А почему бы тебе не приехать на стажировку в наш Институт медицинской генетики (ИМГ)? — спросил Кир Гринберг, когда мы познакомились на конгрессе генетиков в Москве.
— Действительно, отличная идея, — ответил я не задумываясь. — И к кому мне надо обратиться?
— Напиши письмо на имя директора нашего института Н. П. Бочкова и пошли мне, а я передам кому следует, — предложил Кир без лишних обсуждений.
Вернувшись домой с конгресса, я послал письмо-просьбу Киру. Ответ директора был положительным. Мне также сообщили, что в период стажировки я смогу принять участие в школе молодых ученых по медицинской генетике 17–23 марта 1979 года, Ростов Великий. Это был бонус!
