Начало этой истории положило решение Толи принять одного социолога на работу на кафедру биологии, где он мыл полы. КГБ преследовал этого человека за распространение запрещенной литературы. У него не было средств к существованию, так как на работу его нигде не принимали. Полищук — генетический гуманист, и КГБ ему не указ! Правда заключалась еще и в том, что он давал читать Толе запрещенную литературу, а Толя передавал ее мне и еще кому-то из друзей. В итоге социолог получил три года тюрьмы. Сотрудники КГБ принялись третировать Толю, искать улики, чтобы засадить и его. Они устроили у него на кафедре обыск, стали за ним следить и прослушивать, давили на него посредством администрации мединститута, угрожали уволить, стремились социально изолировать его. Всех его знакомых предупредили не общаться с ним. В этом списке была и моя фамилия.
Меня вызвал на «профилактическую» беседу директор центра А. И. Потапов. Когда я вошел в его кабинет, он «забился в истерике», обвиняя меня в «сионистской деятельности». В кабинете находились парторг и профорг центра, а также лояльный и правильный Б. С. Положий из нашего института.
— Зачем ты сюда приехал? Зачем связался с Полищуком? — буквально кричал он, не ответив на приветствие. — Решил организовать сионистскую группу? Прекрати с ним встречаться или возвращайся в свой Биробиджан.
На дворе был 1982 год, а не 1953! Все присутствующие напряженно молчали. Я сразу понял, что это как-то связано с Толей Полищуком. Но как? Мне было неизвестно. Напор Потапова меня ошеломил, но не подавил.
— Вы не имеете права со мной так разговаривать! О какой сионистской группе идет речь? Это ложь! — возражал я громко, когда он набирал в легкие воздух.
Потапов продолжал исполнять свою «партию», бросая на меня удивленные взгляды, так как в его кабинете было не принято возражать начальству. Потом вдруг остановился, попросил всех выйти и продолжил уже другим тоном:
— Да не дразни ты этих… пока они за тебя не взялись.
Он показал пальцем в потолок, имея в виду КГБ, и добавил совершенно спокойным голосом:
— Из-за твоего друга я обещал им, что задержу твое избрание по конкурсу.
Я вылетел из его кабинета на улицу и поехал домой на автобусе. На остановке я позвонил Толе домой из телефона-автомата, желая сообщить ему, что он «под колпаком» у КГБ.
— Нам надо поговорить, — сказал я, не здороваясь.
— Конечно, поговорим. Я достал дрель и скоро буду у вас, — ответил, как всегда, бодро Полищук. — Галя попросила помочь тебе повесить шторы на окна.
Действительно, мы пару недель тому назад получили квартиру и только-только начали обустраиваться. Дрели у меня не было.
— Здорово, — сказал я, — пойду куплю бутылку водки.
— Погоди, Миша, это будет лишним, я привезу спирт, — возразил Толя.
Он действительно приехал через пару часов и умело прибил палку для штор. Мы поужинали и обсудили ситуацию и новости. Он рассказал, в чем дело и о том, что закончил работу над докторской и решил уехать к родителям в Ужгород, не дожидаясь ареста.
— Домой к нам не приезжай, так как за нами следят и телефон прослушивают, — напутствовал Толя перед уходом.
Последнее предположение частично подтвердилось на следующий же день при случайной встрече с профессором Е. Д. Красиком.
— Михаил Самуилович, зачем вы дразните гусей? — спросил меня профессор сходу. — Ведь просил тебя Потапов не общаться с этим… Полищуком. Ну что ты на рожон лезешь? Зачем, выйдя от Потапова, побежал за водкой, чтобы распить ее с Полищуком? — распалялся в праведном гневе Е. Д. Красик.
Его осведомленность о моей встрече с Потаповым, где его не было, и о моем звонке Толе была более чем подозрительной относительно источника информации. Если о беседе с Потаповым ему мог рассказать Положий или сам Потапов, то откуда профессор мог знать о содержании моего телефонного разговора с Толей? Догадаться было нетрудно: только от тех, кто прослушивает телефоны. Мне стало не по себе. Профессор Красик рекомендовал меня как руководителя лаборатории генетики и, по-видимому, считал себя ответственным за мое поведение. Его можно было понять, но я отказывался терять свою свободу и независимость, хотя и призрачные.
— Евсей Давидович, о чем это вы? Никто не может диктовать мне, с кем встречаться, а с кем нет! У нас не 37-й год! Будьте здоровы, и до свидания.
— Пеняйте на себя, — крикнул мне вслед пуганый и опытный в таких делах профессор.
