Гудбай, Россия полностью

На базе клиники работали четыре научных отделения:

• отделение пограничных состояний (д. м. н. В. Я. Семке);

• отделение эндогенных расстройств (к. м. н. Г. В. Логвинович);

• отделение аффективных состояний (к. м. н. B. C. Бриченко);

• отделение наркологии (к. м. н. Ю. И. Прядухин).

Были еще два отдела: профилактической психиатрии (к. м. н. Б. С. Положий) и отдел координации научных исследований (к. м. н. П. П. Балашов).

После всплеска приветствий и эмоций при открытии института наступили будни. Продолжались они с небольшими перерывами около полутора лет. Мои основные заботы касались программы исследований лаборатории, поиска сотрудников и личных бытовых проблем. Письма жене и детям отражают мои занятия в тот период.

22 сентября 1981 года. А. И. Потапов требует утвердить программу исследований в АМН СССР. Я вписал в нее генетическую эпидемиологию эпилепсии и шизофрении. В. М. Гиндилис был «за», М. Е. Вартанян «против», так как эпилепсия не входит в тематику головного центра в Москве. Я настаивал, так как «эпилепсия» более удобный признак для изучения генетики, чем «шизофрения».

9 октября 1981 года. Сегодня идет снег. Он падает крупными хлопьями, его много, без ветра, температура 10–15 градусов. Много сугробов. Какая красота! В лаборатории никого. Мои будущие сотрудники уехали в Москву на 4–7 месяцев для завершения дипломных работ. Давно так много не читал. Пишу заказную статью для «Вестника АМН СССР». На днях должен начать работать заместитель по науке д. м. н. Валентин Яковлевич Семке (1936–2013). Это хорошая новость, потому что Потапов малодоступен, а вопросов много.

Валентин Яковлевич Семке приехал из Барнаула в 1982 году и назначен заместителем директора по науке. Он защитил докторскую диссертацию (1981) на тему «Клинический и нейрофизиологический аспекты изучения истерии». С 1986 года он директор института, в 1994 году был избран академиком РАМН. Валентин Яковлевич, каким я его знал в 80-е годы, был, безусловно, скромным человеком, очень осторожным в словах и поступках. Часто это выглядело как нерешительность и неосведомленность, особенно в первые годы его работы. Такая стратегия адаптации в томских «научных джунглях» была вполне оправданна.

Он был выше среднего роста, плотного телосложения, на приветливом лице доминировали выразительные и несколько удивленные глаза, обходительная улыбка. Раздражался редко, был чрезвычайно дисциплинированным по характеру, ему очень трудно было отменить проведение намеченного мероприятия даже тогда, когда для этого были веские причины. В целом Валентин Яковлевич производил впечатление хорошо организованного и работоспособного человека, каким он и оказался. Как врач и ученый Валентин Яковлевич был мало кому известен в среде психиатров страны. Главная тема его исследований — «истерия» — была далека от фокуса научных разработок, волнующих советскую и мировую психиатрию.

Собственной концепции научной программы института у него не было, поэтому Валентин Яковлевич старался вникнуть в то, что мы, завлабы, ему приносили. К сожалению, ему это не удавалось. Психиатру-клиницисту из Барнаула было трудно понять проблемы биологической психиатрии, но он очень старался. Валентину Яковлевичу, да и институту в целом, повезло на ученого секретаря — Ирину Куприянову (ныне д. м. н. и профессор). Молодая, красивая и умная, Ирина лихо сглаживала все «острые углы», помогая ему войти в томскую медицинскую элиту без больших потерь.