Через два года после окончания Первой мировой войны истребители использовались обеими сторонами Польско-советской войны. Исаак Бабель, известный своими рассказами, изображающими еврейскую жизнь в Одессе начала XX века, работал журналистом и видел некоторые действия казаков Будённого во время кампании 1920 года против Польши. В своем сборнике историй о Красной армии писатель трогательно пишет об одном из своих командиров, наивном, но мужественном Пашке Трунове, который был обстрелян из пулемета с воздуха во время боя в городе Сокаль.
Самолеты, убившие Пашку, воевали на стороне Польши, но их пилотировали американские и канадские добровольцы, которые остались в Европе после окончания Первой мировой войны, чтобы бороться с призраком коммунизма. Их командир Седрик Фаунтлерой был летчиком-асом из Миссисипи. Его лучшая подруга Мериан Купер, завербовавшая его в эскадрилью, стала впоследствии продюсером и режиссером голливудского хита «Кинг-Конг». Бабель познакомился с ним после того, как его сбили над Белёвом. Двое мужчин разговаривали по-французски, обсуждали Париж, Нью-Йорк, детективные романы и истинную природу большевизма. В своем дневнике Бабель записал, что заключенный в тюрьму американский летчик, «босой, но элегантный, с шеей, как колонна, ослепительно-белыми зубами, в одежде, покрытой маслом и грязью», произвел на него «печальное и восхитительное впечатление».
Казаки и Кинг-Конг, свекольные поля и бипланы: этого было достаточно, чтобы вызвать головокружение. Малевич опьянел от происходящего. Работая в своей неотапливаемой витебской классной комнате, пока вокруг бушевала война, он предсказал техно-механическое будущее, в котором люди займут место богов, формируя саму природу в соответствии со своими потребностями. Малевич выбрал в качестве своей эмблемы черный квадрат. Для него он символизировал вечность и бесконечность. Подобно дадаистам в Урихе в то же время, половина из которых были румынскими евреями и приехали из городов Молдавии, таких же заброшенных, как Витебск, Малевич писал бессмысленные стихи, в которых язык освобождался от оков рифмы или смысла. Он представлял себе художников летчиками, разрывающими цепи земного притяжения и летящими в чистую белую бесконечность, за пределы смысла или времени. «За мной, товарищи авиаторы, плывите в пропасть», – нараспев декламировал он. В этом виделся истинный, скрытый смысл революции, что есть не просто смена правительства, а что-то вроде левитации. Прогресса можно было достигнуть не медленно и поступательно, как на Западе, а сразу, одним гигантским прыжком, из грязи в князи.
Писавшая в 1949 году из своего дома в изгнании в Великобритании Янина Путткамерова изо всех сил пыталась вернуть мир своего детства в далекой Беларуси:
«Сейчас, после двух мировых войн и кровавых революций, трудно передать то чувство безопасности, которое царило в нашем пустом и одиноком Полесье. На окнах нашего дома не было ставен, и ни одна из дверей, ведущих из усадьбы наружу, никогда не запиралась. Я не помню злых собак или каких-либо упоминаний о ночном стороже. Мы гуляли в сумерках, по снегу, по пустынной дороге или в пустом парке. Мир и покой царили на бескрайних просторах лугов, среди дубов, замерзших полей и лесов».
Тем, кто не разделял веру Малевича в революцию и кто пережил почти десятилетие кровопролития, голода и беспорядков, было трудно вспоминать время перед Первой мировой войной иначе, нежели как потерянный рай. Для Стефана Цвейга те годы казались «золотым веком безопасности», когда все было предсказуемо и каждая вещь «имела свою норму, свои правильные размеры и вес». Югославский писатель Данило Киш думал о них как о «тех древних, мифических временах, когда мужчины все еще носили дерби». Бруно Шульц просто называл ту эпоху «веком гениальности».
Когда Шульц обратился к своей памяти, чтобы восстановить утраченный мир своего детства, две фигуры вырисовывались крупнее остальных. Одним из них был император Габсбургов Франц Иосиф I, а другой – Анна Чиллаг, женщина, чье изображение, казалось, появлялось до Первой мировой войны во всех газетах Восточной Европы. Рекламные объявления, выполненные грубыми линиями крестьянской гравюры на дереве, изображали ее одетой в цветастое крестьянское платье, держащей в одной руке три лилии. Однако самым поразительным в ней были ее волосы длиной 185 сантиметров: они ниспадали каскадом по спине, как пушистая Ниагара.
