Несмотря на низкое качество бумаги и небольшие тиражи, самиздат порой служил запрещенным писателям основным способом существования в печати. Самиздат также был основным способом распространения диссидентской литературы по всему советскому блоку. Люди прочитали последние эссе Вацлава Гавела и Александра Солженицына именно в самодельных машинописных копиях. Тайная полиция обратила на это внимание. Когда осенью 1977 года в Кракове начало распространяться эссе Солженицына 1974 года «Жить не по лжи», тайная полиция вызвала одного из своих самых доверенных секретных информаторов внутри оппозиции и велела ему узнать, на какой из пишущих машинок оно было выполнено. После 1983 года в Румынии приказали регистрировать все пишущие машинки в местном отделении полиции. Каждый год обладателям машинок приходила открытка, вызывающая их в участок для прохождения теста по машинописи под наблюдением – в трех экземплярах, без копирки.
В то время как информаторы могли доложить тайной полиции о внутренней работе диссидентской прессы, оборудование для наблюдения позволяло им постоянно ее отслеживать. К началу 1970-х годов в пражском многоквартирном доме Вацуликов было так много жучков и камер, что супругам приходилось непрерывно следить за тем, что они произносят вслух. С 1969 по 1989 год при необходимости сообщить что-то важное, они писали мелом на грифельной доске, а потом стирали. Если они писали что-либо на бумаге, то немедленно рвали ее и спускали в унитаз.
В мире, где повсюду работали любопытные уши, туалеты служили столь необходимым убежищем или способом бегства (но не везде: восточногерманская Штази приняла меры предосторожности, установив жучки в общественных туалетах, в дополнение к частным ложам в опере и католическим исповедальням). Выросшая в Румынии 1980-х годов, литературовед Кристина Ватулеску однажды услышала, как один из друзей ее отца признался, что «каждую ночь он возвращался домой, запирал все двери и окна, прятался в ванной и разглагольствовал против режима». Даже если его речи никто не записал, это не имело значения – он уже делал именно то, чего хотел режим. Ведь цель происходящего состояла не в том, чтобы убедить граждан в безоговорочных прелестях режима, а в том, чтобы напугать их настолько, чтобы они высказывали свои опасения только наедине с собой. Несогласие имело место быть, но его прятали в ящиках стола или произносили в уединении запертой ванной. И пока ропот оставался там, режим был убежден, что может править бесконечно.
1960-е и 1970-е годы также считаются великим периодом досье. К их составлению приложили руку целые армии информаторов, следопытов, переписчиков и секретарей – не только профессионалов, но и друзей, любовников, даже супругов. Их работа координировалась агентами и контролировалась генеральным штабом. Румынский политзаключенный Белу Зильбер в шутку называл производство досье «первой великой социалистической промышленностью».
Слежка породила тонны документов, а досье на авторов-диссидентов разрослись до толстовских размеров и джойсовского уровня детализации. В процессе тайные полицейские стали учениками изящного искусства литературной критики. В поисках Марина Преды, одного из ведущих писателей Румынии, агенты
После того как чешского журналиста Иржи Ледерера освободили из-под стражи в 1970 году, три или четыре раза в неделю его вызывали в тюрьму для подробных допросов. Здесь ему пришлось объяснять смысл, вложенный в свои статьи, предложение за предложением и пункт за пунктом, в то время как его собеседник задавал ему вопросы вроде: «К чему вы клонили в комментарии в круглых скобках?» или «Что вы хотели предложить читателю этим многоточием?».
