Да, жизнь в Восточном блоке в 1955 году, возможно, была и не слишком комфортной, но ощущением того, что достигнут значительный прогресс, вполне можно было насладиться. О земле обетованной всемирного коммунизма, на которой исчезнут все социальные барьеры, речь, конечно, не шла, но равенство – или, по крайней мере, равенство в строго материальном плане – фактически было налицо. Редко кто мог похвастать намного большим или намного меньшим богатством, чем у соседа. И жизнь, казалось, поступательно улучшалась. Бесплатное школьное образование стало доступно каждому. Грамотность возросла до беспрецедентных высот, как и доступность медицинского обслуживания. Ожидаемая продолжительность жизни приблизилась к западным показателям. Бедность – настоящая, отчаянная бедность – и голод превратились в пережитки прошлого. Отдых в горах, на море или в загородном коттедже из предмета роскоши превратился в норму, на которую могло надеяться большинство людей. Обширные туристические комплексы в Татрах Польши и Словакии, на Черноморском побережье Болгарии и Адриатическом побережье бывшей Югославии и сегодня свидетельствуют о том веке социализированного отдыха.
Но поколение спустя поддерживать энтузиазм по поводу новой системы стало гораздо труднее. Экономический рост замедлился, а революция превратилась в рутину. Смелый новый мир социализма превратился в мир скучного повторения. Венгерский писатель Дьердь Конрад назвал это состояние бесконечного застоя «восточноевропейским настоящим временем». Жизнь текла очень медленно. Когда в семье рождались дети, родители, в том числе и мои, записывали их в списки очередников на получение квартир и автомобилей. Если им везло, ожидание занимало всего тридцать лет.
В продажу всегда поступали одни и те же скудные продукты.
На рынке господствовали некачественные товары – и то хорошо, если вообще поступали. Это был мир конвертов, которые не заклеивались, ручек, которые не писали, и спичек, которые не горели.
В таких условиях застоя и дефицита было трудно поддерживать «революционный» энтузиазм. Никто больше не воспринимал идеологию всерьез. Политика твердо приобрела репутацию царства обмана, пустых лозунгов и бессмысленных увещеваний. К концу 1970-х и началу 1980-х годов догматы марксизма-ленинизма потерпели полный крах и разложились. Почти везде, за исключением, возможно, Албании, стойко воинствующей благодаря почти идеальной изоляции, политики воспринимались, по словам одного румына, как «своего рода аморфное бремя». Политическая подготовка считалась чистой формальностью. Коммунистическая идеология – ее лозунги, ее организации и их требования к своему времени – слились воедино, образовав единую гнетущую туманность повседневной жизни, в которой нужно было просто научиться ориентироваться.
В своем эссе «Сила бессильных» Вацлав Гавел рассказывает историю о воображаемом зеленщике, который вешает на витрину своего магазина табличку с надписью «Трудящиеся всего мира, объединяйтесь!». Он не верит этому лозунгу, и режим не требует, чтобы он в него верил; просто требуется выразить свое почтение, повесив плакат. Для Гавела это притча о жизни в «посттоталитарном обществе», где режим поддерживал порядок, диктуя слова и подавляя свободное пространство, отведенное для самовыражения личности. Но, как обычно в Восточной Европе, абсурдность реальности превзошла воображаемый мир художественной литературы. Однажды реальный бухарестский зеленщик повесил над дверью объявление: «У нас есть капуста». Прохожий быстро добавил ниже примечание следующего содержания: «Новая победа над капитализмом».
