Введение военного положения являлось отчаянной авантюрой со стороны польского правительства, попыткой восстановить порядок в обществе, находящемся в процессе восстания против коммунистической власти. Главным зачинщиком этого бунта признали независимый профсоюз «Солидарность». За пятнадцать коротких месяцев «Солидарность» выросла из протеста против местных условий на Гданьской судоверфи в национальное движение, насчитывающее десять миллионов членов – шокирующее число в стране с населением менее тридцати шести миллионов человек. Чтобы иметь хоть какую-то надежду на расформирование «Солидарности», полицейская операция должна была стать быстрой и по-хирургически четкой – обезглавливание, осуществленное до того, как жертва в принципе осознала существование занесенного топора. Все почти удалось.
В ночь, когда объявили военное положение, большинство лидеров «Солидарности» находились на конференции в Гданьске. Их арестовали в отельных номерах, домой они вернуться не успели. Нескольких человек, которым удалось сбежать, задержали на вокзале на следующее утро. Леха Валенсу, лидера организации, доставили в Варшаву на армейском вертолете. Большую часть следующего года он оставался государственным заключенным. Аналогичные сцены происходили по всей Польше. Люди просыпались от стука в дверь нарядов полиции, или они обнаруживали полицию у своей двери, вернувшись домой с вечеринок. Предупредить единомышленников было невозможно – во-первых, потому что все аресты происходили почти одновременно, а во-вторых, потому что все телефонные линии в стране незадолго до полуночи отключили. Короче говоря, организовали довольно эффективную ловушку.
В ту первую ночь арестовали почти шесть тысяч человек. Те немногие, кому удалось сбежать, провели последующие месяцы и годы в бегах. Одним прекрасным утром, едва забрезжил рассвет, страна проснулась от того, что на улицах всех крупных городов появились танки. Армейские подразделения патрулировали основные улицы. Полиция толпилась вокруг автобусных остановок и железнодорожных вокзалов. Специальные подразделения десантников окружили радиопередатчики, телевизионные и телефонные станции. На известной фотографии, сделанной в то утро, запечатлен бронетранспортер перед варшавским кинотеатром «Москва», на котором написано «Апокалипсис сегодня». В Польше только что состоялась премьера фильма Копполы. Происходящее действительно было похоже на конец света. Ну и ровно девять месяцев спустя родился я.
Мои родители познакомились за несколько месяцев до этих событий, в Бостоне, на показе фильма Кшиштофа Кесловского «Камера Буфф». И моя мать, и мой отец выросли в Варшаве, в квартирах в пяти минутах ходьбы друг от друга, но они не встречались, пока оба по отдельности не переехали в Соединенные Штаты. У моего отца была студенческая виза, срок действия которой истекал менее чем через год. Моя мама гостила у своей тети Ядвиги в Квинсе, штат Нью-Йорк. Предполагалось, что она пробудет там всего шесть недель. Когда Ярузельский объявил военное положение, ощущение было похоже на то, как будто упали ворота замка. Польша оказалась заперта. В последующие месяцы у польских граждан не было возможности покинуть страну, а у находившихся за границей – въехать. Возвращение казалось бесполезным, если не невозможным. Как только передвижение вновь открылось, все, кто мог уехать, уехали.
В течение следующих восьми лет более миллиона поляков эмигрировали на Запад. Некоторые уехали из-за политических преследований, но гораздо больше граждан спасались от экономического кризиса. Те, у кого было какое-либо техническое или высшее образование, особенно стремились покинуть страну, которая предлагала мало работы и где продукты питания и бензин снова начали выдаваться по продовольственным карточкам. Даже до введения военного положения, не стоя в очереди, можно было купить только уксус и спички.
Итак, я вырос в Америке, как американец, а Польша долго еще оставалась далеким местом, в которое можно было бы съездить, местом, где в магазинах ничего не было, где ничто никогда не работало. Казалось, что так будет всегда. Подобно румыну с его кофейными зернами, запечатанными в банку, чтобы его сын мог вкусить их в каком-нибудь отдаленном будущем, мои родители и многие другие чувствовали, что Польша и остальная часть блока вступили в период застоя, который продлится бесконечно. Чего никто не знал и не мог предположить, так это того, что режим уже бился в последних конвульсиях.
