Наделённая широкими полномочиями бригада третьего отдела ГУЛАГа НКВД СССР, проработав почти два месяца, камня на камне не оставила от старательно создававшегося Воля-Гойхманом и другими следователями «большого дела» — правотроцкистской организации на строительстве вторых путей как филиала правотроцкистского заговора на Дальнем Востоке, куда входили в качестве составных частей дела: «повстанческой организации» из заключённых спецзоны 8-го отделения Амурлага, «шпионско-диверсионной повстанческой организации» (дело Тускевича) и о «повстанческой организации по 21-му отделению Амурлага». Как только Воля-Гойхман сам попал в жернова следственной мельницы, тут же начал добиваться восстановления справедливости по отношению к нему. Сохранились его письма в Политбюро ВКП(б), в адрес секретаря Хабаровского краевого комитета ВКП(б) Боркова. (На письмах имеется резолюция: «Приобщить к делу как не имеющее документального значения». — С.К.). Текст письма крайне любопытен и вряд ли нуждается в комментариях. Приведём его полностью.
«От арестованного Воля-Гойхмана Леонида Марковича, члена ВКП(б) с 1927 г., партбилет № 1658162.
Вот уже свыше трех месяцев, как я изолирован от партии и Социалистической Родины, по существу ни в чем в уголовном порядке невиновный большевик, а виновный лишь в том, что до решения ЦК ВКП(б) от 17 ноября 1938 года (имеется в виду совместное постановление ЦК ВКП(б) и Совнаркома СССР «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия». — С.К.) добросовестно заблуждался, выполняя указания директивных инстанций и применяя методы физического воздействия к арестованным.
Как дамоклов меч над моей головой висит смерть, так как инкриминируемое мне обвинение по ст. 193-17 п. «б» приговаривает к расстрелу. Кому понадобилась моя смерть, ни в чем не повинного большевика? Кому понадобилась смерть человека, который предан партии?
Из 34 лет, прожитых мною, 19 прожиты с партией и комсомолом. Я поднят партией и советской властью из нищеты и голода, поставлен на ноги. Моя преданность своей Родине безгранична. Я боролся с врагами со всей страстью, вложив всю свою ненависть к ним. Но я, добросовестно заблуждаясь, применял меры физического воздействия к арестованным, как это ни было лично мне неприятно, полагал в то время, что выполняю свой партийный и служебный долг.
Какова была обстановка? Кто привил эту мерзкую практику, в результате чего это влекло к гибели таких, как я?
Я работал с 1930 г. в органах. Не знал и не подозревал до 1938 года, что такие методы применяются.
В 1938 г. я работал в Особом отделе Киевского военного округа вначале оперуполномоченным, а потом врио начальника отделения. С прибытием в Киев Ежова с бригадой сотрудников все перевернулось. Он нам приводил примеры черной измены и предательства со стороны арестованных, которые не говорили правды без применения физических методов по антисоветскому военному заговору и националистическим формированиям. Я присутствовал на партийных собраниях, внимательно слушал, внутренне переживал: как этого не понимали до сих пор и дали возможность врагам подготовить взрыв внутри страны?
