Христя побелела как мел… «Так, так, оттого он и дал мне такие деньги… чтоб молчала», — подумала она. Но матери ничего не сказала.
Грустные, легли они спать. Христя не могла уснуть — мысль о хозяевах не оставляла ее. Приська лежала молча, может быть, спала.
Вдруг послышался издалека неясный шум, топот. Он приближался, становился все отчетливей. Вот уж и собака во дворе залаяла, слышен шум около хаты.
— Эй! Отворяйте!
Христя узнала голос Грыцька. Сердце у нее упало.
— Кто там?
— Вставайте! Зажгите свет! — кричит Грыцько.
— Не пускайте, мама! Не пускайте!.. — испуганно говорит Христя.
— Кто там? — снова спрашивает Приська.
— Открой — увидишь.
— Не открою, пока не скажете кто.
— Ат-ва-ряй! А то хуже будет, если сами отворим! — кричит чей-то незнакомый голос.
«Господи! Разбойники!» — подумала Приська.
— Да открывай, — говорит Грыцько. — Становой тут. Пришли твою дочку поздравить.
У Приськи отнялись руки и ноги. С трудом она зажгла плошку и отворила дверь.
В хату ввалились пятеро: становой, писарь, Грыцько, сотские Кирило и Панько.
— Где она? — спросил становой, обращаясь к Грыцько.
— Вот молодая, — указал Грыцько на Христю.
— Ты Христина Притыка?
Христя молчит — ни жива ни мертва стоит она перед становым.
— Она, она, — говорит Грыцько.
— Ты служила в городе?
— Служила, ваше благородие, — кланяясь становому в ноги, отвечает Приська.
— Не тебя спрашивают!
— Служила, — говорит Христя.
— У кого?
— У кого же я служила? У Загнибиды.
— Ты не видела или не рассказывал кто тебе, как его жена умерла?
— Я тут была, — робко начала Христя. — Хозяйка меня домой отпустила. Возвращаюсь в воскресенье вечером — в хате никого не слышно. Я в комнату, а там хозяйка лежит и уж говорить не может.
— Что же, она больна была?
— Видно, больны, не разговаривали.
— Хм… — произнес становой, оглянувшись. — Так она больна была, как ты уходила домой?
— Нет, здорова, а когда вернулась, застала больной.
— Она тебе ничего не говорила?
— Ничего. Она ж не могла говорить.
— А денег тебе не давали никаких?
— Нет, не давали.
— А у тебя деньги есть?
— У матери.
Приська открыла сундук, вынула деньги и подала их становому.
— Так… так… — глядя на ассигнацию, сказал становой. — Где ты ее взяла?
— Хозяин дал.
— О, да ты мастерица врать… А больше у тебя денег нет?
— Нет.
— Врешь, сволочь! — крикнул становой.
— Ей-Богу, нет!
Приська, дрожа как осиновый лист, глядела на дочь горящими глазами.
— Дочка, дочка! Что ты наделала? — крикнула она. — Признайся, если знаешь что-нибудь.
Христя точно окаменела.
— Что ж ты молчишь? Боже мой, Боже! — ломая руки, простонала Приська.
— Что ж мне говорить, мама?
— Как — что? Скажи, где деньги взяла, — крикнул становой.
— Хозяин дал.
— За что он тебе дал их?
— Я и сама не знаю. Сунул в руку, и все.
Грыцько захохотал.
— Такие деньги, — сказал он, смеясь.
— Теперь уже поздно, — шагая по хате, сказал становой. — Взять молодую в волость, а возле старой поставить сотских. Никого сюда не пускать! Слышишь? — обратился он к Грыцько.
— Слышу, ваше высокоблагородие.
Становой с писарем вышли из хаты.
— Ты тут оставайся, Кирило, — распорядился Грыцько, — а мы с Паньком отведем городскую красавицу туда, где ей давно следует быть… Только — слышал? — никого не пускать сюда… Я знаю, что вы были с покойным приятелями… Гляди! Пустишь кого — сам сядешь… Запрешь за нами дверь… и смотри мне — не спать! Другого на подмогу пришлю из волости.
— Ладно, — ответил Кирило.
— Чего ж ты стоишь? Собирайся! — крикнул Грыцько Христе, которая замерла на месте, белая, как стена, и, кажется, не сознавая, что с ней происходит.
— Слышишь? Кому говорю? — снова крикнул Грыцько. — Видишь, какая робкая, а людей душить не робеет.
Приська, стоявшая около печи, словно пришибленная, при этих словах вся затряслась.
— Врешь! — крикнула она не своим голосом. Лицо ее побледнело, и глаза горели.
— Хе-е! — сказал Грыцько. — Погоди, не заговаривай зубы… Мы все раскопаем, все разведаем… Как вы людей с ума сводите и как на тот свет отправляете… Все разнюхаем!
— Врешь, проклятый! — зашипела Приська, бросившись на Грыцько. Лицо ее посинело, глаза готовы были выскочить из орбит. Она похожа была на разъяренного зверя.
— Ну-ну! Завтра увидим! Завтра все покажет, — отступая, сказал Грыцько, понизив голов. — Бери, Панько, эту барышню, и пойдем.
Панько, высокий, светловолосый, подошел к Христе, тронул ее руку и тихо сказал:
— Пойдем, девка!
— Да ты ее свяжи, а то — ночь на дворе, еще убежит, — приказал Грыцько.
Панько снял с себя пояс и начал скручивать Христе руки.
В хате как в гробу… Минута, другая… И вдруг что-то с шумом упало… Оглянулся Кирило — среди хаты лежит Приська. Глаза у нее закрыты, лицо помертвело.
— Вот это так! — крикнул он, всплеснув руками.
— Не выдержала! Спрысни ее водой, — оглянувшись, сказал Панько, затягивая узел на руках Христи. Кирило бросился в сени.
— Не сдохнет! Оживет… Бабы, как кошки, живучи, — бросил Грыцько, выходя из хаты.
— Что же вы стали? Веди ее, — крикнул Грыцько.
— Пойдем, — сказал Панько.
