Вот из-за горы блеснул крест городской церкви, вот уж синеют рощи, опоясавшие город. Осталось еще три версты пройти. Христя свернула с дороги и уселась под ветвистой липой немного отдохнуть. Отсюда все хорошо видно. Змеей вьется дорога с горы в долину, круто поворачивая то в одну сторону, то в другую. Черные, желтые и зеленые поля упираются в обочины дороги. Светлые паруса теней колышутся над ними, разноцветные блики ведут затейливую игру, а на горизонте они тонут в сизой туманной пелене; эти тени, словно легкие прозрачные облака на ясном голубом небе, распростерлись на многоцветном ковре земли и неторопливо передвигаются вместе с солнцем. Чудесна эта предвечерняя игра света и теней. Воздух, теплый и свежий, так и клонит к дремоте, а звонкая песня жаворонка убаюкивает, гонит мрачные мысли. Утихает боль, забывается обида, горести, тяжкие заботы, и невольно становится легко на сердце… «Вот бы где побыть хозяйке! Тут она забыла бы обо всем… Приду, расскажу ей, как здесь хорошо», — подумала Христя и, вздохнув с облегчением, встала и побрела дальше.
Солнце уже село, когда она вступила на широкую и многолюдную улицу города. Повсюду сновали и суетились прохожие; крестьяне спешили на рынок — был канун базарного дня; кругом стоял шум и гам.
«Неужто хозяин вернулся?» — подумала Христя, взглянув на лавку Загнибиды, и чуть не упала: лавка была открыта. Мурашки побежали по всему телу Христи, сердце тяжело забилось. Что ж он теперь ей запоет?… Она стремглав понеслась домой.
Вот и двор Загнибиды. Тихо здесь, глухо, никого не видно. Христя спешит в дом. Странно, что дверь в сени закрыта. Не заболела ли хозяйка, или ее нет дома? С тревожно бьющимся сердцем она вбежала в сени.
Минуту спустя Христя снова выскочила во двор, бледная, трясущаяся, и пустилась бежать без оглядки.
— О, Боже, Боже! — шептала она, пробегая по улице.
Прохожие с удивлением оглядывались на нее, иные останавливались. «Чего так испугалась эта девушка? Куда она мчится?» — спрашивали они друг друга и, не получив ответа, шли дальше.
Она побежала на базар к лавке и, только очутившись около нее, увидела, что лавка заперта.
— А хозяина не видели? — расспрашивала она окружающих.
— Какого хозяина? Поди ищи!
Обежав весь базар, Христя снова вернулась домой. Угасла вечерняя заря, над городом спускалась ночь, в окнах показался свет. Христя неслась стрелой. У ворот немного постояла, тяжело вздохнула и снова побежала. Наконец она решила пойти к псаломщику.
В хате псаломщика Христя застала семейную ссору. Псаломщица, посиневшая от злости и натуги, во весь голос ругала старого мужа, забившегося в угол.
Христя поздоровалась.
Ей никто не ответил, но она на это не обратила внимания и, как безумная, бросилась к псаломщице.
— Матушка! Идите к нам! Что-то с хозяйкой сталось.
— С какой хозяйкой? — сердито спросила псаломщица.
Христя только ломала руки и тряслась.
— Идите, Христа ради.
— Куда идти? — гаркнула псаломщица. — Вас до черта тут. Куда я пойду, на ночь глядя?
— Тут недалеко… к Загнибиде.
— А что там у вас?
— Не знаю, матушка. Я дома была, в селе… Вхожу в хату, а хозяйка лежит… такая страшная… Боже мой, Боже…
Христя залилась слезами.
— А ведь он вчера вернулся… Подожди, я сейчас, — сказала псаломщица.
Пока она собиралась, Христя выбежала в сени. Слезы душили ее.
В доме Загнибиды уже было светло, когда они вошли во двор.
— Мне страшно. Я не пойду туда… Идите вы сами… — дрожа, говорит Христя.
— Чего боишься? Маленькая, что ли? — крикнула псаломщица и, словно коршун, бросилась в дом. Христя — за ней.
В кухне они застали Загнибиду. Мрачный, заложив руки за спину, он шагал взад и вперед по комнате. На столе тускло горела свеча.
— И ты вернулась? — крикнул Загнибида, бросив на Христю сердитый взгляд. Та, как пригвожденная, замерла на пороге.
— А где Олена Ивановна? — спросила псаломщица.
— На что она вам?
— Нужна! — резко ответила псаломщица и прошла в комнату.
Загнибида взял свечу, чтобы посветить. Но потом поставил ее обратно и, повернувшись к Христе, погрозил ей кулаком; после этого снова взял свечу и ушел в комнату.
Олена Ивановна лежала на спине со скрещенными, как у мертвеца, руками на груди. Глаза у нее были закрыты, под ними — синие мешки, рот перекошен, дыхание тяжелое, хриплое. Все говорило о том, что она доживает последние минуты.
— Олена Ивановна! Олена Ивановна! — тихо окликнула ее псаломщица.
Больная, не раскрывая глаз, слегка покачала головой.
— Я сам не знаю, что с ней, — сказал Загнибида, поднимая свечу, чтобы осветить лицо умирающей. — Оставил ее здоровой, а вернулся — и вот, как видите. — Он коснулся ее руки. — Холодные…
Больная раскрыла глаза, увидала мужа и заметалась на постели.
— Не буду! Не буду! — забормотал Загнибида и отошел в сторону.
— Вы бы за батюшкой послали, — сказала псаломщица.
Загнибида махнул рукой и, опустившись на лавку, поник головой.
— О, несчастье, несчастье! — проговорил он.
В комнате стало тихо, как в гробу. Больная раскрывала глаза, водила руками, тянулась…
— Черный платок дайте! — крикнула псаломщица. — Закрыть глаза.
