— Как я тогда плакала, убивалась! Но все напрасно… Меня заперли и никуда не пускали. За весь день у меня маковой росинки во рту не было, а вечером пан кривоногий снова идет… Как змея, вьется около меня. Такое меня зло взяло! Глянула я на него, омерзение так и подступило к сердцу; все равно, думаю, один конец, да как вцеплюсь ему в горло! Вижу: посинел он, глаза кровью налились… А я душу его и приговариваю: «А что, поглумился, натешился?» Как-то он изловчился и ударил меня по голове, так что в глазах потемнело. Не помню, что потом было. Знаю, что, когда очнулась, лежала на доске, вся в крови. Около ходит эта баба, что наряжала меня, и беззубым ртом шамкает ругательства. Целую неделю пролежала я, как колода, и только через месяц сошли синяки с тела. Когда я выздоровела, меня снова взяли в горницы и приставили, чтобы я держала пану ночной горшок. Бывало, стоишь, а он ни с того ни с сего треснет тебя по щеке. «Почему не убираешь?» — кричит. Наклонишься, а он тебя кулаком в спину. Хуже чем над скотиной глумился! Стерпела раз, другой, третий. В четвертый снова вся вскипела и плеснула ему в лицо из этого горшка… Господи! Никогда не видела я ничего страшнее, чем лицо пана в это время: глаза пылают, щеки то зальются краской, то бледнеют, аж синеют, а с него льется… Смех и грех! Я бросилась наутек. Но куда убежишь? Меня сразу и поймали. Ну, и досталось мне! Держат меня за руки, а он, лютый, как змей, прыгает возле меня и кричит: «Языком вылижь!» — и как ударит в висок, потом в другой. Заперли меня в свинарник. Целую неделю я там пролежала. По утрам приносили цвелый сухарь и какие-то помои. Или селедку дадут, а воды — ни капли. Жаждой морили. В аду не хуже. И видишь — не пропала. Живучая…
— Господи! Что же дальше было? — с ужасом спросила Христя.
— Многое было… Держали в свинарнике, а как зажили царапины и сошли немного синяки, приковали меня цепью к хлеву, как собаку. Дождь, ненастье, а я прислонюсь к стене и терплю… Не было, Христя, горше беды, чем крепостничество! Кабы не оно, разве я слонялась бы так по свету, как нынче? Вышла бы за Василия и была бы хозяйкой. А то живу, как та кукушка, без пристанища. Верно, где-нибудь под забором придется пропасть.
— А почему же мать за вас не заступилась? — спросила Христя.
— В том-то и дело, что ни меня к матери не пускали, ни мать ко мне. Потом я уже услышала, что пан ее выменял на собаку. Вот что с людьми делали!
— Как же вы выпутались из беды?
— Если все рассказывать, то на год хватит. Да… держат меня на цепи, мучаюсь… Хоть бы вырваться, убежала бы и повесилась. И вот начала я крутить цепь, да ведь это не веревка, а железо. Однако целую неделю крутила и вывернула. Когда конец цепи брякнул у моих ног, мне страшно стало. Что я наделала, думаю. Посидела, подумала, а потом как сорвусь с места, да бежать, только пыль пошла. Куда я бежала, по какой дороге, я и сейчас не помню. Только к утру очутилась около какого-то села. Что это за село, не знаю. Вхожу в первый двор; собаки набросились на меня, люди выбежали. Обступили меня, разглядывают, а я стою, оторопевшая.
— Кто ты, откуда? — спрашивают. А у меня словно язык отнялся; голова горит, а в глазах темно, будто сквозь сито гляжу. Спасибо одной молодице, повела меня в хату, накормила, приласкала… Наелась я, пришла в себя. Тогда только рассказала о том, что со мной приключилось. Рассказываю и плачу, а за мной и другие плачут.
— Куда же ты теперь пойдешь? — спрашивают люди.
— Не знаю, — отвечаю им. — Хоть с моста и в воду.
А один человек, старенький уже, лысенький, говорит:
— Тю-тю! Разве на такого суда нет, управы? Жалуйся. Я, — говорит, — знаю такого панка в городе, в суде служит. Помогает добрым людям. И мне, — говорит, — помог свою землю высудить. Хочешь, поведу к нему?
Я ему в ноги:
— Заступитесь хоть вы, дяденька! Я за вас век буду Бога молить!
— Не проси меня, — отвечает он, — там попросишь. Сказал, что поведу, так поведу, а уж там как будет — не знаю.
На другой день мы поехали… Повел он меня на квартиру к тому пану. Молодой еще пан, ласковый, ходит по двору, трубку курит. Дядька этот рассказывает про мою беду и просит: помогите.
— Можно, — говорит пан, — попытаться… А мне что за это будет?
— А уж это, паныч, назначайте сами, — отвечает дядька. — Высудите ей вольную, послужит вам или другому — и отдаст. — Посмотрел он на меня искоса и сразу отвернулся, пошел в хату. Долго не выходил, писал, видно, потом вышел и дал мне какую-то бумагу.
— На тебе, — говорит, — эту бумагу, и прямо иди к предводителю. Упади ему в ноги, расскажи все и бумагу подай.
Спасибо этому дядьке, — повел меня к предводителю. Позвали меня. Вхожу я в комнату, а там панов полно! И накурено так, что не разберешь ничего. «Где же тот предводитель? У кого спросить?» — думаю, да прямо бух на колени.
— Пожалейте, помилуйте! — говорю… А цепь как ударит о пол — в руке не удержала. Люди вздрогнули.
— Что, что? Откуда? — спрашивает один старенький пан, подходя ко мне. Я ему бумагу даю в руки. Взял он, прочитал. — Хорошо, — говорит, — бумагу твою принимаю и тебя пока от панщины освобождаю.
