— Слушаю я это и ушам своим не верю. Я думала, что только смерть меня избавит от моего несчастья, а тут вот как вышло. Припала я к ногам того пана, целую их и слезами обливаю.
— Хватит! — говорит. — Вставай.
Поднялась я, стою.
— Куда ж я пойду? — спрашиваю.
— Уж это твое дело, — отвечает.
— Цепь же, — говорю, — у меня на шее прикована. И брякнула цепью. Кое-кто засмеялся. Старенький пан пошептался с другими.
— Подожди, — говорит. Потом позвал слугу и послал его куда-то. Посланный скоро вернулся с одним евреем. А у того целая связка ключей. — Раскуй, — говорит пан, — эту дивчину.
— Долго суетился еврей, пока нашел подходящий ключ и открыл замок. После того как он ушел, меня спрашивают, что я хочу: чтобы дело в суд пошло или, может, они вызовут пана и помирят нас.
— Господь с ним, — говорю, — не зовите его, лучше мою мать позовите.
— А где твоя мать?
— Не знаю, куда ее дели.
— Ну, иди себе, — говорит, — и приходи через неделю.
— Куда же мне идти? — опять я толкую свое. — У меня же нет пристанища.
— Наймись к кому-нибудь, — говорит пан. — А пока на тебе на харчи. — И дал мне бумажку. Поклонилась я, поцеловала пану руку и пошла. Дядька дожидался меня и снова повел к тому панычу.
— Ну как? — спрашивает тот. Я рассказала, как было. — Что же ты, глупая, не сказала, что хочешь по суду?
— Бог его знает! Откуда мне знать? — отвечаю.
— Ну, ничего, — говорит, — мы его нагреем. А теперь вот что: оставайся у моей хозяйки на службе.
— Хорошо, — говорю, — отслужу, сколько скажете. Кабы мою мать еще вызволили, я бы век вам служила!.. — Отдала я ему и бумажку, которую дал мне пан; он не хотел брать, но я настояла. — Столько, — говорю, — вы за меня хлопотали… — Проводила его, а сама осталась у его хозяйки. Она была перекупщицей, торговала хлебом, рыбой, подсолнухами… У нее я и стала жить. Сперва было страшновато, а потом привыкла. Хозяйка никогда не сидит дома — все на базаре и на базаре, а мы с ее дочкой дома хозяйничаем. Славная была эта Настя — так звали дочку, — веселая, певунья. Часто мы с ней пели вдвоем. Иногда к нам и паныч заходил. Рассказывает о ходе дела, говорит, что помещика нашего в тюрьму посадит. «Вот, — думаю, — если б он его в тюрьму запрятал, чтобы знал, как над людьми глумиться».
— А как же мать? — спрашиваю. Тогда он мне и сказал, что мать продали…
Затосковала я. Жалко мне мать; хоть бы увидеть ее, узнать, как ей живется.
Как-то вечером паныч зовет меня к себе в комнату. Слово за слово — стал он мне предлагать, что найдет квартиру и будем жить вместе. Тебе, говорит, хорошо будет, и то, и другое, и третье… Просит и уговаривает. Подумала я: не соглашусь — он не станет вести мое дело, могут меня снова забрать к помещику; а чем вернуться туда — лучше на виселицу… Согласилась. И начали мы с ним жить. Переехали на новую квартиру, живу, как госпожа, хочу — работаю, хочу — отдыхаю. Хорошо мне было. Обо всем забыла, только мать иногда вспоминала; да и то боялась. Что, думаю, как она в хату — шасть! — и спросит: «Что же ты от одного пана удрала, а другому на шею бросилась?» Лучше уж, думаю, не знать ей о моей доле…
Пожили мы так с месяц, а может, и больше. Как-то вечером паныч мне говорит:
— Что-то пан не едет.
— Какой, — спрашиваю, — пан?
— Твой обидчик.
— Ну его к бесу, — говорю, — я его и видеть не хочу…
— А наутро что-то промелькнуло мимо окна, гляжу — а это пан… У меня руки и ноги отнялись…
— Пан! — кричу сама не своя.
— Иди, — говорит паныч, — в другую комнату, я сам с ним поговорю…
Ушла я. Вошел пан, поздоровался. Да такой тихий, покорный, куда только девалась его волчья повадка? Завели они, слышу, разговор обо мне. Жалуется пан, что я и бродяга, и воровата. Удивляется, что паныч взялся за меня хлопотать. Паныч ходит по комнате, слушает и поплевывает. У него была такая чудна́я привычка. Слушал он пана, слушал, а вдруг как напустится на него:
— Так вы, — говорит, — не стыдитесь, после того, что учинили над ней, еще ее и ославить? Побойтесь Бога! Я, — говорит, — знаю ее. Она тут служит поблизости. Хозяйка не нахвалится ею. Я думал, что вы мириться приехали, а вы вот что болтаете…
— Пан тогда пустился на попятный.
— Да я, — говорит, — готов помириться и сделать для нее что-нибудь, пусть только это дело оставит.
— Что ж вы ей дадите? — спрашивает паныч.
— Замуж выдам, огород дам, хату построю, — отвечает пан.
— Это все глупости, — говорит паныч. — Хотите мириться, давайте три тысячи…
— Пан вскочил как ужаленный.
— Три тысячи? Лучше в тюрьме сгнию или в Сибирь пойду, чем такой поганке три тысячи дам. Еще, может, скажете прощения у нее просить при людях?
— И прощения, — спокойно отвечает паныч. — А вы думали как? Еще молите Бога, что она на вас подала в суд только за мучения свои, а о том, что вы ее насиловали, умолчала.
