— Кто? Я ее насиловал? — кричит пан. — Врет, мерзавка! Она что угодно наплетет, а вы ей верите. Разве она мало гуляла с хлопцами еще раньше, чем я ее к себе взял? А на моем дворе казачок Яшка есть. Совсем еще ребенок, так она и его развратила!.. — Кричит, разоряется, а паныч ходит и поплевывает. Потом пан немного остыл и уже так тихо да ласково говорит панычу: — Иван Юхимович, вы же человек благородный, в ваших жилах течет дворянская кровь. У вас самих или у родителей ваших есть крестьяне. Спросите их, они вам скажут, что это за народ. Стоит ли вам браться за такое дело? Что она вам — сестра, родственница? Кто ее знает? Поговорят о ней немного люди, а если она добьется своего — всем завидно станет. Каждая мать сама охотно приведет ко мне свою дочку, если я ей обещаю такую награду, как этой… А я… Я Богу и государю служу беспорочно; я — известный человек; а теперь обо мне по всему свету пошла дурная молва… Из-за кого? — Зубами даже заскрежетал. — А вы, — говорит, — еще и покарать меня хотите… Иван Юхимович! Ради Бога! Может, и у вас когда-нибудь будут дети, имение, крестьяне… Может, и вы когда-нибудь не удержитесь — сердце не камень, — и ударите какого… Подумайте только, что из-за паскуды какой-то, о которой никто слова доброго не скажет, вас ославят, оторвут от детей, имение отберут…
— Вот так он лазаря поет. А я стою в другой комнате и все это слушаю… Так и тянет меня броситься к ним и сказать ему все. Но как гляну в щель, увижу его лохматую голову да мышиные глазки, и страх меня берет.
Долго они говорили, всего не упомнишь. Паныч не уступает. Ушел пан ни с чем, только пригласил паныча вечером к себе. Когда остались мы вдвоем, я и говорю панычу: пусть выкупит мать, даст ей хату и огород, и я уже на этом помирюсь, черт с ним.
— Что ты, глупая, и не думай без моего ведома мириться! — говорит паныч. Ну, ладно, думаю, ему видней.
Вечером паныч ушел и вернулся под утро пьяный-пьяный. В тот день и на службу не ходил, а вечером говорит:
— Знаешь, Мария, что? Дает тебе пан вольную и двести рублей: сто сейчас, а сто, как подашь прошение. Мирись!..
А я:
— Как же мать? Пусть хоть мать выкупит…
Паныч расхохотался…
— А зачем тебе мать? Ты ж у меня будешь жить. Если она вольная станет, так к тебе же придет. Что ж, думаешь, она тебя по головке погладит?…
Думаю: прав он; жалею мать, да и себя жалко. Что тут делать? А он одно: мирись!.. И бумажку мне дает.
— Вот тебе и деньги. Хочешь, у себя держи, а нет — я спрячу.
— Прячьте, — говорю. — Мне и негде, еще кто-нибудь украдет… — Так я ему верила, глупая. Потом я разузнала, что паныч содрал с пана две тысячи, а мне сказал — двести рублей… Но об этом речь впереди, а теперь одно толкует: мирись да мирись… Написал он прошение, послал меня к предводителю. Пошла я, подала.
— А что, — спрашивает, — голубушка, свое получила?
— Получила, — говорю.
— Дела по суду не хочешь вести?
— Не хочу… — С тем и ушла…
Иду я и думаю: вот есть у меня двести рублей. Что мне на них купить? У меня ни сорочки лишней нет, ни платка, ни юбки, ни тулупчика на зиму. Куплю сундук и наполню его доверху… пришла домой, говорю панычу, что задумала.
— Очень много покупать не надо, — говорит, — а что тебе надо — купи…
— Начала я делать покупки. Паныч мне деньги дает. Большой сундук всякого добра накупила. Нарядилась, ничего мне больше не нужно. Забыла и про деньги, что еще у паныча остались. Зачем они мне? Пусть лежат. Только однажды паныч говорит:
— Знаешь, Маруся, твой пан нас обманул, вторую сотню не отдает.
— Как так?
— Да так, — говорит, — надо было не подавать прошение, пока он остальные деньги не отдал…
— Мне, правда, жалко было денег, но не очень. Не отдает — черт с ним! Господь ему за это отдаст! Слава Богу, я теперь вольная, а о деньгах мне заботы мало. Живу себе беззаботно, как пташка…
Как-то раз хожу я по ярмарке и вижу меж возами знакомого человека из нашего села. Поздоровались, он узнал меня, спрашивает, где я теперь?
— Служу, — говорю ему. Слово за слово, разговорились.
— Хорошо, — говорит, — ты нашего пана обобрала!.. — И рассказывает мне, что пришлось пану много скота продать, чтобы со мной расплатиться. — Теперь ты богачка! — говорит.
— Какая там богачка? — говорю. — Пан мне недодал ста рублей.
— Как? — удивляется тот. — Приказчик рассказывал, что все до копеечки отдал тому пану, что за тебя хлопочет. Что-то две тысячи, если не больше; как, говорит, ни просил, ни умолял, и копеечки не уступил, все на стол пришлось выложить… — Защемило у меня сердце. В первый раз подумала: а что, если паныч меня обманывает?… Потом стала про мать расспрашивать. — А ты разве о ней ничего не знаешь? — спросил он. — Давно твоя мать умерла, и месяца не прожила у нового пана: тосковала, тосковала, да так и померла…
Пришла я домой, плачу. Жалко мне мать, и обидно, что все меня обманывают… Вернулся паныч, спрашивает, отчего я плачу. Я ему все рассказала. Он насупился.
