— Верь, — говорит, — всякому. Чего только не наплетут? — С того времени стал он меня сторониться. Как придет домой, сейчас же спать ложится; повернется к стене и молчит; или уходит и засиживается до утра…
А тут и со мной что-то творится непонятное… Что-то шевелится под сердцем. То мне весело станет: пою, болтаю много; то, наоборот, слова от меня не добьешься. Нудно мне, тяжело, горько… Подумаю обо всем — слезы так и заливают глаза… Однажды я веселая была, рассказываю панычу всякую всячину, шучу, а потом спрашиваю его, будет ли он рад, если я рожу ему сына или дочку. Как сказала ему это, гляжу — хмурится он, морщится, аж в лице изменился.
— И не думай! — говорит. — Как только что-нибудь пискнет в хате, нам вместе не жить.
— Как же это? — спрашиваю. — Куда же я ребенка дену?
— Куда хочешь, хоть зажарь его и съешь!..
Поверишь, как сказал он мне это, так будто холодной водой обдал. Затряслась я вся, в глазах у меня потемнело. Голова кружится. «Боже, — думаю, — и это говорит отец! Где же его сердце?» А я сначала так радовалась, думала, как буду любить ребенка и что паныч тоже будет рад. И молю Бога, если пошлет сына, пусть на него будет похож. Не даст же он пропасть своему ребенку… А тут вот оно что… Хоть зажарь и съешь! Если бы он тогда ножом меня ударил, не так, кажется, было бы больно, как от этих слов…
Молчу я, понурилась. И с того раза стал он мне противен. Уж после этого никогда мы не говорили по душам. Он иногда ластился ко мне, но мне ненавистно было его подлизыванье. И не глядела бы на него. А тем временем уже заметно стало…
— Значит, ты и в самом деле задумала? — сказал он, показывая на живот. А на другой день приходит со службы и приносит маленькую бутылочку, а в ней что-то желтое. — На, — говорит, — выпей, это вино такое. — Я ничего не знала, взяла и выпила. Потом пообедала — ничего. Убрала, собралась ложиться. А тут как заболит у меня живот, как начались рези, света белого не взвидела. Упала и больше ничего не помню. Очнулась — гляжу, вся в крови плаваю. Лучше бы уж я тогда не встала. А он говорит: — Убери и закопай в огороде…
Не стерпела…
— Прибирай, — говорю, — сам, раз такое наделал.
А он как вскочит, затопает ногами…
— Я тебя на улицу выкину, то да се.
Пришлось подчиниться. После этого я неделю как пьяная ходила. Друг с другом не разговаривали. А недели через две прибегает он со службы раньше времени и говорит:
— Слушай, если будут спрашивать тебя, куда ты дела ребенка, скажи, что был выкидыш. Упала, мол, с чердака и вот… Не говори только, что пила что-нибудь, а то нас обоих в Сибирь угонят…
Тут вот как вышло: пан, заплатив за меня такие деньги, не оставил этого дела и нанял людей, чтобы следили за нами. Все видели, что я ходила на сносях, а тут сразу как ничего не бывало. Ну, те пану донесли, а он подал прошение, что паныч незаконно живет со мной, прижил ребенка, да извел его… Не успел он уйти, как к нам повалили паны и с ними полицейские…
— Ты такая-то? — спрашивают.
— Я.
— Ты была тяжелой?
— Была, — говорю.
— Куда же ты ребенка дела?
— Скинула; на чердак лезла и скинула. На огороде закопала… — Повела их, они отрыли, посмотрели.
— А не принимала ты чего-либо? Никто тебе не давал?
— Нет, — говорю.
— Врешь!
— Чего мне врать?
— В тюрьму ее! — крикнул усатый пан при шпорах. Берут меня, а паныч сзади мне глазами моргает: ничего, мол, выручу, только ты не признавайся… Взяли меня, день подержали. Опять спрашивают, а я им то же говорю.
— В тюрьму ее!..
Отвели меня в тюрьму, полгода отсидела, а потом отослали меня в монастырь на полгода.
— А паныч? — спросила Христя, тяжело вздохнув.
— Паныч выкрутился, потом он женился и зажил. Вот, Христя, как нашу сестру обдуривают!.. Такая правда на свете!.. После этого я как с цепи сорвалась… Полюбила одного военного, и жили мы хорошо, пока ему отставка не вышла. А потом он и думать обо мне забыл. Клялся, что поедет домой, продаст там свое наследство, потом вернется и мы поженимся… Обманул и этот. Покинула я тогда город, где все это пережила. Думаю, может, в другом лучше будет. Приехала сюда. Тут принесла нелегкая этого Осипенко — посватался. Я его ни капельки не любила; какой-то он увалень, а так пошла, чтобы не слоняться по чужим людям. Все-таки хозяин, своя хата, скот, земля… Думала: поживем, привыкну. Оно б, может, так и было, если б не свекруха. Так она ж меня что ни день поедом ела, как ржа железо. Бросила и его. Хуже не будет! Нанялась сюда. Подвернулся фельдфебель, молодой да бравый… Сердцу не закажешь… На свои заработки ему новую одежду справила, хорошие сапоги, часы серебряные купила. А теперь женился на какой-то мещанке… Так-то, Христя. Горюшко с таким сердцем, как мое.
Марья умолкла; молчала и Христя. Жизнь Марьи, горькая и загубленная, снова прошла перед ее глазами. Ей страшно стало за себя…
Сквозь щелочку проник серебристый луч месяца.
Христя вздрогнула.
— Вот уж и месяц взошел, — сказала она тихо.
— Да. Пора спать… Спи… пусть тебя минут те беды, что меня сокрушили… — Марья ушла на свою постель.
Христя долго молчала.
— А не знаете ли вы, тетка, Марину? — спросила она потом.
— Какую?
