Далеко-далеко за полночь, видно, устав ругаться, он уселся на крыльце. Когда бледная заря занялась над сонной землей и Христя вылезла из-под амбара, чтобы пойти в дом и согреться, ей прежде всего бросился в глаза Загнибеда. Сидя на крыльце, он спал, прислонившись головой к столбу. Христя его и сонного испугалась. Чтобы как-нибудь его не разбудить, она на цыпочках прокралась к калитке и, хотя ноги у нее подкашивались от усталости, простояла за воротами, пока не услышала голоса во дворе. Это толстый лавочник и гнилозубый тащили Загнибеду в дом. Им не под силу было втащить его бесчувственное тело, и хозяйка позвала ее на помощь.
4
- Ты, Христя, не обижайся... Что пьяному не взбредет в голову? Пьяный, что малый: не поставит свечку, а свалит,- уговаривала Загнибедиха Христю, когда лавочник и гнилозубый ушли со двора.
Христя молчала, хоть и зло ее брало за вчерашнее: за весь день она только маленький кусочек хлеба съела, всю ночь просидела под амбаром, перетряслась и перезябла,- да что толку говорить об этом? И кому говорить? Ей, хозяйке, его жене? Разве она сама не видала, сама не слыхала? Разве ей самой не досталось?
- Я только вот о чем хочу тебя попросить,- помолчав, начала Загнибедиха.- Не утаивай ты от меня, что он говорить тебе станет...- И Загнибедиха заплакала.
Христе стало жаль хозяйку. Она и рада бы утешить ее, да чем тут утешишь?
Выплакавшись, Загнибедиха продолжала печально и горько:
- Ну и жизнь! Врагу своему не пожелаю! Если бы хоть дети были... Отреклась бы я от тебя, немилого, постылого! Пей, гуляй, распутничай - мне какая нужда... Так нет же! И детьми господь не благословил... Уродилась ли я такая несчастная, согрешила ли я перед господом, что все беды и напасти пришли на меня!.. Трое нас было. Старшая сестра девушкой умерла, брат - уж женатым, а я осталась... Зачем?.. Вон вчера, как сова, как сыч, всю ночь напролет простонала, проголосила; а бог его знает, что еще сегодня будет... Такое мое счастье, Христя! Заклинаю тебя всем, что есть святого на свете: будешь замуж выходить, не выходи за лавочника, не выходи за городского,нет у них ни сердца, ни совести! Выходи ты лучше за крестьянина... Только вспомню я, как у отца в деревне жилось,- и все бы, кажись, отдала, лишь бы вернуть эту жизнь... Весною иль летом встанешь поутру, выйдешь в поле - что за роскошь, что за приволье! Солнышко пригревает, легкий ветерок веет, пахнет в поле чебрецом, желтоцветом, жаворонок над головой вьется, заливается; а впереди долгие-долгие нивы - так и волнуются, так и колосятся... Разве только в жатву припечет солнце; да как жнешь высокую колосистую рожь или яровую пшеницу, да в компании, да с песнями, так и жара тебе нипочем. Не заметишь, как и долгий день пройдет и домой пора. А там опять с плясом да с песнями, с песнями да с плясом до самого дома. Или зимой: соберется нас пять-шесть девушек, да все задушевные товарки, верные подружки... За песнями да шутками и работа спорится... Всю бы жизнь так прожить, Христя! И принесла же нелегкая этого Загнибеду!.. Бог его знает, отчего на свете все так меняется. Сдается, он тогда совсем не такой был. Как посватался, подружки, бывало, завидуют мне: "Счастливая ты, Олена,жених у тебя красивый, да и грамотный!" Я и сама тогда думала, что счастливая. А вот оно что вышло... Любая моя подруга за последним нищим счастливей меня! У нее, может, и бедность, зато в доме - мир, зато живут в согласии; а у меня и лишнего много, да что толку в нем, коли душа не на месте, коли глядеть на богатство мне тошно, не веселит оно моих глаз, увядшего сердца?!
Загнибедиха умолкла. Она села за стол и, подперев голову руками, загляделась в окно, на улицу. День был ясный, солнце только поднялось; пучки косых его лучей струятся в кухню, золотым песком оседая у самого порога; а там, за окном, на дворе,- столько света, что глазам больно смотреть. А Загнибедиха не мигнет, как вперила голубые глаза в ясное солнце, так и потонули они в его сиянии. Что ей видится там, что мерещится? Молодость ли, доля девическая?.. Христя смотрит на нее, на ее бледное опечаленное лицо, на ее задумчивые голубые глаза. Солнце падает прямо на Олену, обдает, озаряет ее искристым светом, и кажется Христе, что это сама ее хозяйка так светится, ясным горит самоцветом...
- Эй! - доносится из боковушки охриплый с перепоя голос.
Загнибедиха вздрогнула, вскочила и убежала. Христе показалось, будто черная туча сразу надвинулась: и солнце светит, да не так, как раньше светило; и дом уже будто не тот, не тихий, спокойный,- а такой, как вчера был, когда пьяные на пиру орали, когда, охмелев, измывались над нею... У Христи сердце забилось тяжело и трудно. В тревоге она вдруг бросилась к печи: то откроет заслонку, поглядит в черное устье, то снова закроет... Но вот она схватила веник и стала выметать печь.
В кухню, пошатываясь, вошел Загнибеда. Одутловатый, взъерошенный, он остановился посреди кухни, угрюмо озираясь по сторонам. Загнибедиха стала около печи, заслонив собой Христю.
- А та где? - зычным голосом спросил Загнибеда.
