Иногда он неделями не звонил и не появлялся, иногда опаздывал на свидания, заставляя ее мерзнуть у памятника Пушкину, иногда разговаривал с ней так сухо и холодно, словно они были врагами, и Алена привыкла объяснять это тем, что у него т р у д н ы й характер. «Да, да, очень трудный характер. Ужас», — говорила она подругам, доверительно сообщая о том, что у Никиты сложная обстановка дома, его отец, некогда занимавший большую должность, затем оказался не у дел, и это наложило неизгладимый отпечаток на сына, сделало его замкнутым, недоверчивым, и прочее. Никита и сам чувствовал, что он бывает несправедлив к Алене, и часто упрекал себя за это, но наносимые ей обиды были как бы во много раз меньше тех обид, которые невольно наносила ему она. Алена, с ее благополучной и счастливой жизнью, словно бы нарочно была создана для того, чтобы служить вечным напоминанием о его н е б л а г о п о л у ч и и, и Никита не мог простить ей, что она так беззаботно и бездумно пользовалась тем, чего его лишила судьба.
Лет двадцать назад в квартире Машковых все было массивно, крупно, добротно. Никита прятал свои детские клады под выпадавшую планку дубового паркета, виснул на массивных дверных ручках и гонял в футбол на широком балконе. Они держали лохматого сенбернара, которого выгуливала домработница, разливали по тарелкам борщ из расписной фарфоровой супницы с немецким клеймом, и все полки у них были заставлены подписными изданиями. Мать Никиты носила атласный халат со шлейфом и занималась только собой. Отец шумно появлялся и шумно исчезал, к обеду его привозила служебная машина, и, выпив стакан соленой минеральной воды, он брался за закуску, за борщ, за жаркое, а после этого запирался в своем кабинете, полчаса дремал и снова уезжал в министерство. Среди друзей Машкова-старшего был распространен обычай давать сыновьям старые русские имена, и Машковы нарекли своего отпрыска Никитой. Купая его в ванночке, мать повторяла: «Наш Никита богатырь! Каждому сто очков вперед даст!» Привыкший к поощрительному добродушию старших, он действительно вырастал богатырем — розовощеким, с кудрями и упрямой ямочкой на подбородке.
Но затем случились перемены. Отца перевели на другую работу, за ним перестали присылать машину, а самого Никиту уже не называли богатырем и не похлопывали по плечу. Дома все изменилось: мать перестала заниматься собой и устроилась на службу, сенбернара продали, а фарфоровые сервизы быстро побили, и их пришлось заменить на простенькие тарелочки с каймой. Отец стал на редкость скрытным и замкнутым. Его раздражало, когда жена делилась по телефону самыми невинными подробностями их жизни, и, закрывшись газетой, он лишь мерно постукивал по столу мельхиоровой ручкой ножа. Они редко приглашали гостей, и если к Никите заходили друзья, их сразу отводили в его комнату. Однако, при всей своей скрытности, отец стремился иметь полную информацию о домашних: читал их письма, пролистывал записные книжки и из другой комнаты слушал телефонные разговоры. Кроме того, он стал болезненно скуп, требовал отчета по самым ничтожным покупкам и собственноручно записывал в книжечку все расходы.
…Собираясь ехать к Алене, Никита столкнулся в дверях с отцом. Машков-старший держал в дрожавших руках поднос, на котором вытанцовывал пузырек с каплями, и едко буравил глазами сына.
— Куда, если не секрет?
— Мне нужно… на консультацию.
— Странно, странно… консультация совпала со звонком от некой Алены!
— Я знаю, что ты подслушивал. Зачем?
Отец словно бы ждал этого обвинения.
— Подслушивал?! Я?! — Пузырек закачался, как ванька-встанька. — Я случайно взял трубку. Я хотел звонить… по делам… взял трубку и услышал обрывок разговора. Вот и все.
— Хорошо. Успокойся.
— …Меня все подозревают! Я устал! В семье против меня заговор!
Никита бережно поправил на его плечах шерстяной платок.
— Ты дрожишь. Тебе холодно? Не надо занавешивать окна! А лучше всего ляг в постель. Ты принимал лекарство?
— Ах, да! — отец вспомнил про пузырек.
— Никакого заговора нет. Мы все тебя очень любим. Пойдем, ты ляжешь.
Отец зашаркал шлепанцами по паркету.
— Но ты ведь не думаешь, что я подслушивал? — спросил он, уже сидя в кровати.
— Конечно, нет.
Никита отсчитал ему капли.
— Спасибо… — отец совсем растрогался.
— Скоро вернется мать. Она спустилась в магазин.
— В магазин?! Опять эти траты! У нас столько ненужных трат!
— Выпей, — Никита протянул ему чашку, и он сделал несколько шумных глотков.
Такси остановилось у красного кирпичного дома с узкими прорезями окон и готически заостренной крышей. Никита поднялся на седьмой этаж. Дверь в квартиру была приоткрыта, и в полусумраке комнат он с трудом разглядел Алену, которая комочком сжалась в кресле и с ужасом смотрела на него.
— Привет, — сказал он весело и слегка удивленно.
Алена молчала, стараясь унять дрожь.
— Давно у вас не был. Твои на даче? — он пытался успокоить ее, но вместо этого сам все больше поддавался волнению. — Это все деду? Он что, юбилей справлял? Сколько ему стукнуло? — спросил Никита, глядя на груду подарков.
— Восемьдесят.
