После магистерской стажировки, посвященной вопросам распада органических веществ, Артур поступил в аспирантуру бывшего НИИ сельского хозяйства, недавно в угоду моде переименованного в Национальный научно-исследовательский институт агрономии, окружающей среды и производства продуктов питания. На протяжении ближайших трех или четырех лет он будет ставить эксперименты по репопуляции дождевых червей. Анна пришла в восторг от темы его диссертации: «Агрономические решения в рамках агроэкологического подхода: восстановление почв методом инокуляции люмбрицид». Однако лишний раз упоминать о дождевых червях Анна избегала. Экофеминистское движение, к которому она примкнула в институте, боролось главным образом за справедливое разделение домашних обязанностей и против вырубки лесов в Амазонии. Дождевые черви, пусть и гермафродиты, не входили в их программу.
– Я нашел себе землю, – объявил Артур, который, похоже, читал мысли Кевина.
– По-настоящему мерзкую землю, где ты сможешь творить чудеса?
– Да, именно такую. Далеко ходить не пришлось. Я же рассказывал тебе о бабушке и дедушке?
– Я думал, они умерли.
– Да. Но до этого у них была ферма в Нижней Нормандии.
– Я не знал. Ты просто говорил мне, что проводил каникулы в деревне.
Кевин почувствовал легкое разочарование. Земля и животные были уделом его родителей. Не самая печальная, но и не самая завидная участь, от которой Артур, как считал Кевин, по воле звезд был избавлен.
– Я не очень горжусь этой семейной историей, – продолжал Артур. – Дедушка, как и все прочие, занимался смешанным земледелием и животноводством. Работа его заключалась в том, чтобы сводить концы с концами в зависимости от сельскохозяйственных субсидий, процентной ставки по кредиту, стоимости удобрений и мировых цен на зерно. Со скрипом, но он справился. А вот с большей частью земель ему пришлось расстаться.
– Он нашел преемника?
– Нет. Мой отец уехал в Париж учиться на юрфаке, он никогда не горел желанием связываться с землей: ни прямо, ни косвенно. Наемный работник, который начинал на ферме как подмастерье и мог бы с закрытыми глазами возглавить дело, в итоге последовал за женой в Бретань. Тогда дедушка выставил ферму на продажу. У него появилось несколько потенциальных покупателей, но его удручали все эти незнакомцы, задающие вопросы о состоянии конюшен. Кончилось тем, что он продал львиную долю земель соседскому засранцу, который, кстати, продолжает расширяться. Ты будешь смеяться, но фамилия у него Жобар[10]. И знаешь, что он сделал в первую очередь?
– Выкорчевал лесозащитную полосу, чтобы расчистить дорогу для тракторов?
– Точно! Ты представляешь?! Казалось бы, подобные выходки уже не проходят. А вот и нет.
Когда Кевин был ребенком, к ним в дом частенько заходили трактористы, и он помнил их разговоры за обедом.
– С лесополосой, конечно, такой геморрой, – заметил он.
– Что?! – вскричал Артур.
– Шучу, шучу.
– Дедушка оставил себе дом и участок в пару гектаров с кое-каким оборудованием – «чтобы не потерять хватку», как он выражался. Он, разумеется, не потерял ее. До последнего вздоха он продолжал пичкать землю пестицидами. Я тысячу раз объяснял ему, что так нельзя. Он отвечал: «Мы кормим мир». Еще бы. Он убивал землю, которая кормит мир, вот чем он занимался. Хотя и был хорошим человеком.
Кевин промолчал. Несмотря на очевидную правоту Артура, сам он не выносил неуважительного отношения к старшим. Особенно к тем фермерам, которым в шестидесятые годы стукнуло двадцать и которые полностью перестроились на новый лад. Им продавали идею прогресса, и они купились без тени сомнения. Это была самая сумасшедшая сделка, на которую когда-либо решалось целое поколение. Наверное, они проиграли. Но разве можно винить их за дерзость, за комбайны, похожие на космические корабли, за неутолимую жажду знаний, за безумную надежду на мир без голода и войны? Из фермеров они превратились в механиков, химиков, юристов, экономистов и геополитиков. Их крах стал крахом гуманизма.
– Отец уступил мне эту ферму. Она недорого стоит, – поспешил добавить Артур, стыдясь материального благосостояния своей семьи, – но все же.
– «Недорого» – это сколько?
– Не знаю. Сто, максимум двести тысяч.
Кевин улыбнулся. У его родителей, наверное, никогда не было и десяти тысяч евро. Собственный дом никак не вписывался в их картину мира. Они были пылинками, которые ветер носил туда-сюда по свету. Пускать корни удавалось другим.
– Мы с Анной переезжаем туда. Этим летом.
– В смысле? Чтобы отдохнуть?
– Нет, чтобы жить.
Кевин в недоумении уставился на друга. Ни на секунду он не мог представить себе Артура в комбинезоне и резиновых сапогах, чинящим изгородь.
– По-твоему, я не смогу жить в деревне? – буркнул Артур.
– А что ты собираешься там делать?
– Мы обсуждали это тысячу раз! Заселять землю дождевыми червями.
