– Знаете, – внезапно вспыхнул задетый за живое костюм, – вряд ли кто-то лучше меня вникает в проблемы окружающей среды. Я говорил об этом уже двадцать лет назад. Ситуация серьезная. Очень серьезная, – добавил он проникновенным тоном.
Кевин кивнул.
– Человечество должно измениться. Полностью. Должна произойти смена парадигмы, выражаясь в терминах Куна. Вы знакомы с теорией Томаса Куна[15]?
– Нет, – смутился Кевин.
В горле у него пересохло. Артур нашелся бы, что ответить.
– Она довольно сложная. За тридцать секунд не объяснить. Если кратко, парадигма – это система представлений, где все взаимосвязано. Каждая мелкая деталь важна, понимаете? Поэтому-то и не может быть никаких частичных трансформаций. Все или ничего. Как заметил наш гендиректор на нашем ежегодном ивенте The Big, «ничто и никогда не будет прежним, и так до следующего изменения». Сильно сказано, не правда ли?
Кевин промямлил что-то невразумительное. Он мог думать только о своем кредите. Понятно, что в кредите ему только что отказали – в завуалированной форме. Сотрудники Государственного инвестиционного банка слишком хорошо воспитаны, слишком любезны, чтобы прямо сообщить вам неприятную новость. Кевин хотел бы добавить, что, помимо толченой яичной скорлупы, дождевых червей можно кормить огрызками яблок, овощными очистками и даже бумагой, но не успел этого сделать.
– Вы обязательно должны посетить The Big. Не меньше тысячи докладчиков, пятьсот мастер-классов! Это откроет вам все двери. Давайте я приглашу вас в следующем году?
– С удовольствием.
– Договорились! Не забудьте напомнить мне, если забуду.
Костюм приподнялся и протянул Кевину руку. Тот неловко поблагодарил его и направился к выходу. Перед дверью он замешкался, затем в последний раз оглянулся на эксперта, который с улыбкой на губах уже отвечал на многочисленные сообщения в WhatsApp. Кевин глубоко вздохнул, набираясь смелости:
– А как же Инновационный фонд?
– Что?
– По-моему, есть специальные субсидии для…
– Мой дорогой юный друг, ваш проект должен быть но-ва-тор-ским! В ваших коробках с червями нет ни малейшего намека на технологию. В следующий раз предложите нам «умный вермикомпостер»!
Кевин решил вернуться домой пешком. Торопиться было незачем: встреча с экспертом ГИБ поставила жирную точку в его поисках. Смешавшись с толпой на Больших бульварах, он пересек площадь Республики, где десяток демонстрантов с непонятными флагами выкрикивали невразумительные лозунги, а затем двинулся вверх по каналу Сен-Мартен в сторону девятнадцатого округа. Там, недалеко от парка Бют-Шомон, он снимал в субаренду комнату без окон в обшарпанной квартире с несколькими жильцами. Кевина это вполне устраивало. Ему нужны были только две вещи: кровать и вай-фай.
Канал Сен-Мартен притягивал и отталкивал его с одинаковой силой. Когда Кевин учился в Лиможе, ему нравилось гулять по набережным Вьенны: старый город утопал в объятьях природы, а река сулила возможность сбежать. Нужно только позволить течению увлечь себя, и через несколько минут вы окажетесь далеко-далеко. Канал же выполнял другую функцию. Вода в нем не текла, а стояла, зажатая между шлюзами, – неподвижное зеркало для каменных домов, громоздившихся по берегам. Канал не избавлял от города, а удерживал внутри него. Парижане не гуляли вдоль канала, они собирались в группки и сидели, свесив ноги через парапет и ведя бесконечные разговоры. Свалившись в Сен-Мартен, можно утонуть, но куда-то уплыть не получится.
Опустившись на холодный камень, Кевин смотрел на свое отражение, тронутое рябью, неподвижное и серьезное, словно античная фреска. Кевин не страдал нарциссизмом. Он мало заботился о своей внешности, иногда забывал причесаться. Привыкнув к знакам внимания в свой адрес, он не мог и подумать, что комплименты достаются не всем. Переехав в Париж, он втянулся в хоровод вечеринок и клубов – сам не понимая как. Он прошел через множество рук и редко заканчивал ночь в одиночестве. Создавалось впечатление, что тело Кевина стало своего рода общественным достоянием, к которому прикасалось огромное количество самых разных людей, охваченных желанием потрогать и подвигать, узнать, что у него внутри. Его разум как будто бы отделился от плоти и созерцал ее выходки с легким налетом вуайеризма.
