В квартире, которую Кевин делил с тремя соседями, витал дух молодости, беззаботности и безденежья. За завтраком ее обитателям случалось знакомиться с гостями, выходящими из той или иной комнаты. В результате вкусовые предпочтения каждого были хорошо известны остальным: этому нравятся бородачи с татуировками, этому – мулатки с дредами, а этому – пухленькие азиатские девушки. А вот разнополые гости Кевина приводили жильцов в замешательство. В окрестностях парка Бют-Шомон отношение к геям было более чем благожелательное. Что касается натуралов, они воспринимались как приемлемая, пусть и устаревшая форма жизни. Но те, кто не чувствовал необходимости принимать чью-либо сторону, считались в лучшем случае потерянными, в худшем – еретиками. Отказывающиеся присягать на верность какому-либо сообществу, выбивающиеся из социальных рамок, пусть и самых прогрессивных, они словно были отмечены печатью ущербности. В душу к ним никто не лез, но и разговаривать с ними никто не умел. Их свобода была невыносима для всех.
В Лиможе Кевин старался не выставлять напоказ своеобразие своей личной жизни. Здесь, в Париже, полагал он, из подобных вещей можно не делать секрета. Но по выражению лиц своих товарищей во время завтрака он понял, что до этого еще далеко. Однажды, пока он ел круассан, один из соседей, руководствуясь самыми добрыми намерениями, на полном серьезе спросил у него, как его следует называть: «он» или «она». Кевин просто пожал плечами. У него никогда не возникало ни малейших сомнений на этот счет, и было странно, что от него вдруг потребовали объяснений.
С партнерами и партнершами обнаружилась ровно та же проблема. Натуралы спят с натуралами, геи – с геями. Они похожи и понимают друг друга. Но те, кого называют «ни рыба ни мясо», редко спят с себе подобными. Им постоянно приходится уклоняться от ответов на некоторые вопросы – из деликатности, чтобы не обидеть. Они живут во лжи и недосказанности, которые настолько обременительны, что не допускают каких-либо реальных отношений.
Кевина часто называли бисексуалом. Он находил это слово довольно нелепым. Он любил людей, вот и все: не важно, что находилось у них между ног. Он любил их – что бы они о себе ни думали. Ему не требовалось превращаться из мальчика в девочку и обратно. Его жесты, прикосновения, нежность не менялись (либо менялись очень незначительно) в зависимости от того, какого пола люди оказывались с ним в постели. По большому счету, различия между полами слишком преувеличены; природа слепила нас из одного и того же теста. Кевин знал, что по своему строению, форме и цвету клитор ничем не отличается от пениса. Ублажать их нужно одинаково: заставить трепетать, позволить проявить нетерпение, резко поглотить и… начать сначала. Кевин знал, что на ощупь все бугорки и впадины плоти похожи друг на друга: они чувствительные и пылающие. Кевин знал, что на пике желания невозможно отличить того, кто проникает, от того, в кого проникают: подобно платоновскому андрогину, несправедливо рассеченному Зевсом надвое, вы обретаете свое целое, не зацикливаясь на том, кому именно принадлежат те крючки и петельки, которые связывают вас. В силу какого лицемерия было решено, что любовники, столь щедро отдающие себя, должны быть сведены к сухой двойственности, разделены, а не объединены?
Если уж обязательно нужно принадлежать к какой-то группе, Кевин предпочел бы называться пансексуалом. Пансексуалы любят, не задумываясь о половой принадлежности; они гендерно слепы. Это и Пан, козлоногий бог плодородия, покровитель пастухов, и Питер Пэн, отказывающийся взрослеть, жениться и заводить детей. Главная особенность пансексуальности заключается в том, что о ней никто не знает. Буква «П» не появляется ни в аббревиатуре ЛГБТ[16], ни в ее более длинной версии, ЛГБТКИА+. Кевин не был геем, би, трансом, квиром, интерсексуалом или асексуалом. Он скрывался в «+». Такая таинственность его вполне устраивала.
Он вспомнил о червях, которые копошились в своей коробочке и, возможно, в этот самый момент предавались томному соитию вдали от любопытных взглядов. Нужно освободить их, так как без еды они не проживут и нескольких дней. В любом случае толку от них теперь никакого. Соседи по квартире наотрез отказались устанавливать в доме вермикомпостер, который Кевин предлагал соорудить из старых пластмассовых ящиков для цветов. Сначала они с восторгом отозвались о столь прогрессивном начинании, но потом, как и все прочие, заговорили о запахе и нехватке места. Везде царили предрассудки.
