Гусеница в янтаре полностью

А потом было возвращение в дом Варвары Ильиничны, телефонный разговор с ее внуком, часы неустанного трекинга, мрачный бункер времен Великой Отечественной, полутьма его недр, обезображенный разложением труп косули, полиция, которую вызвал папа. И дорога домой… долгая дорога домой.

– Всем привет! Вы смотрите нашу постоянную рубрику «Киркины болталки», и сегодня у нас в гостях начинающая талантливая художница и по совместительству моя лучшая подруга Лиза Иртышова. Привет, Лиза. Спасибо, что пришла.

– Привет, Кир. Спасибо, что позвала.

– Начнем с классики жанра. Расскажи, как ты поняла, что рисование – это твое.

– Ты знаешь, я рисовала всегда. Сколько себя помню, при любом удобном случае хваталась за карандаш (смеется). Я, наверное, рисовала еще тогда, когда разговаривать не умела.

– Здо́рово! То есть твой профессиональный выбор был предопределен с самого начала? Ты уже, получается, точно знаешь, кем станешь?

– Кир, призна́юсь честно – я вижу вдали едва заметные ориентиры. Они больше на призраков или скрытые в тумане фигуры похожи, чем на ориентиры (смеется). Мои мечты еще только зарождаются. Получится ли у меня стать крутым художником, или рисование останется моим хобби? Понятия не имею. Я вернулась в художку. Пробую, познаю себя. Сомневаюсь, страшусь, задаю себе вопросы. Это нормально. По-моему, главное – не стоять на месте. Главное – верить, что придет время, когда все дороги, которыми я шла, приведут меня туда, где я должна быть.

– Да ты философ. Слушай, а как же театр, английский язык, моделинг? Ты жалеешь, что потратила на все это столько лет?

– Не жалею. И знаешь: я тут вдруг недавно сообразила, что дорога необязательно должна быть прямой. Зигзаги и неожиданные повороты – так даже круче. Зигзаги и повороты дарят бесценный опыт. Спотыкаться, падать и вставать, возвращаться и начинать заново – это окей. Никакой это не провал и не катастрофа. И к тому же некоторые вещи можно делать не из-за результата, не из-за призвания или будущей профессии, а ради новых знакомств и ощущений. Ради того, чтобы узнать себя и мир лучше.

– Ну что ж, согласна. А расскажи нам, почему героями твоих картин чаще всего становятся животные? Чем тебя привлекает анималистика?

– Животные – настоящие. В них нет фальши. Мне кажется, проще всего выразить в картине эмоции или даже какие-то глубокие идеи именно через образ животного.

– Интересно. Как это?

– Например, моя косуля с привалившимся к ее боку малышом. Помнишь? Разве можно точнее передать, что такое забота и нежность?..

Классное получилось интервью. Живое. Кира и Лиза болтали, то и дело забывая, что их записывает камера. Им было весело, легко и комфортно. Совсем не так, как во время их первого разговора после Лизиного возвращения с Куршской косы.

Та беседа была трудной. Болезненной даже. Колючей.

– Как ты могла договориться об интервью с отцом за моей спиной? Вышло спонтанно? Так я тебе и поверила – ты наверняка только потому со мной и стала общаться, что я дочка Иртышова.

– Как ты могла вот так просто взять и исчезнуть, будто я случайный, посторонний человек? Как ты могла вот так, без сомнений и колебаний, вычеркнуть меня из жизни?

– Почему?..

– За что?..

Трудный разговор – как прыжок в воду с большой высоты: каким бы по счету он у тебя ни был, все равно каждый раз страшно. Сколько ни тренируйся, волнения не избежать. Сколько ни готовься, от всех рисков не избавиться. И вовек не решиться, если нет внятного ответа на сакральное «ЗАЧЕМ?».

Зачем?

Зачем тебе ступать на минное поле чужих убеждений, если можно просто упиваться своей правотой?

Лиза не пыталась ответить на этот вопрос. Не ломала голову. Не взвешивала «за» и «против». Просто что-то щелкнуло в сознании, когда там, в лесу Куршской косы, отец согласился искать бункер. Выслушал и согласился.

Не то чтобы Лиза уверовала в спасительное всемогущество слов. Вовсе нет. Слова ведь не только все исправить могут, но и все разрушать. Не только сблизить, но и отдалить. Не только врачевать раны умеют, но и наносить новые.

С мамой слова, к примеру, не сработали. Пока не сработали, но Лиза не теряла надежды. В конце концов, существовало письмо – послание, написанное на листке из тетради в клетку и спрятанное под матрасом. Оставалось лишь собраться с духом и отдать письмо адресату.

«Мам, я люблю тебя. Я благодарна тебе за то, что живу. Спасибо за все, что ты для меня сделала и продолжаешь делать. Я знаю: ты хочешь для меня самого лучшего. Яркой судьбы. Сногсшибательной карьеры. Ты хочешь, чтобы я была совершенством. Только… понимаешь, никто не идеален. Нет, никто не идеален. „Болезнь безупречности, от нее и спиваются“», – это строчка из песни, мам. Думаю, тот, кто ее сочинил, кое-что в этой жизни смыслил. Вот и до меня наконец дошло, что я имею право не быть безукоризненной. Быть уязвимым и несовершенным – легальная опция. Если бы не она, чем бы мы тогда отличались от роботов?