– Вы не выстрелите, Лидочка, – он улыбнулся почти по-отечески, – у вас руки дрожат от страха – ходуном ходят. Того и гляди уроните. Отдайте его лучше мне, – с этими словами Стенин, совсем осмелев, сделал уже два уверенных шага, протягивая к Смит-Вессону руку.
Не вполне отдавая себе отчет, я выстрелила. Пуля едва коснулась его рукава и врезалась в стену «голландки», выбивая крошки мрамора.
В глазах Сорокина мелькнула растерянность и тотчас, оценив все правильно, он сказал:
– Хорошо, хорошо, я понял… кладу револьвер, вот, – он разжал руку, и револьвер с грохотом упал на пол. – Помните только, что я вам нужен. Нужен живым.
Лишь сегодня утром я говорила Ильицкому, что не смогу выстрелить в человека. Но сейчас – клянусь, я едва сдерживалась, чтобы не нажать на спусковой крючок второй раз. И даже представляла уже, как стану оправдываться перед дядей: мол, Стенин сам напал на меня, и у меня не было выхода, кроме как его убить. Главное, расплакаться при этом – и дядя мне поверит.
Я не в печку целилась секундой назад, а в его грудь. Не попала.
Сейчас, сумев, наконец, перевести дыхание, я велела ему ботинком передвинуть мне свой револьвер. А после, не глядя, нащупала рукой ключи от наручников, что Якимов положил на стол, когда освободил меня, и швырнула их ему с требованием приковать себя к печи.
Только после этого я смогла, наконец, отвести взгляд от него. И опустила руку с револьвером. Возможно, я сделала это рано – в кармане у Стенина вполне могло оказаться еще что-то… но у меня не хватало сил больше оставаться тем комком нервов, что я была. Я чувствовала, что еще немного – и перед глазами моими все поплывет, и я вовсе лишусь чувств. Последних моих сил хватило лишь на то, чтобы приблизиться к распростертому на полу Якимову и проверить, жив ли он еще.
Потом, уже не заботясь, кто и что обо мне подумает, я сползла по стене на пол, словно обмякла, и, закрыв руками лицо, разрыдалась – громко, отчаянно и по-бабьи.
Ильицкий о случившемся так и не узнал. То есть, узнал, конечно, но в куда более смягченном варианте – ведь не прошло и получаса, как на стройку приехала московская полиция во главе с Кошкиным. Сорокина обыскали, снова заковали в наручники и сопроводили в полицейский участок. Отпираться ему смысла не было, потому, насколько я знаю, он сразу начал сотрудничать с Генштабом.
Алекс, слава Богу, был жив и почти здоров – Мари нашла его в одной из соседних комнат, привела в чувства и перебинтовала голову. Криво, косо, так, что повязка постоянно сползала – но зато сама.
Она рассказала мне, что полицейские, которые увозили меня с Пречистенки, не понравились ей сразу, потому она еще долго наблюдала за нашей каретой, стоя у ворот. Увидев, что внутри явно что-то происходит, Мари бросилась следом – оседлала лошадь Алекса и направилась за каретой. Однако долго не решалась войти в дом, куда увели меня, и лишь когда ее дедушка выбрался из зарешеченного отсека, видимо, воспользовавшись отмычками, она решилась тайком пробраться в дом за ним…
А Алекс, как выяснилось, сорвался в Москву из Березового только затем, чтобы просить Мари сбежать с ним и обвенчаться. Тайно. Он хотел сделать ей предложение еще на Рождество, когда подарил те злополучные заколки в виде сорок. Кстати, это оказались даже не сороки, а ласточки… но, видя, с каким пренебрежением Мари приняла его подарок, как безразлично ведет себя с ним, решил, что все это глупость и минутное помешательство. Правда и идея жениться на m-lle Волошиной в отместку за флирт Мари с Ильицким – глупостью была не меньшей… Когда же Мари не явилась вместе с родителями в Березовое, Алекс до самого вечера маялся от скуки – пока не понял, что если ему и один день невмоготу прожить без этой взбалмошной девчонки, то не повод ли это поступиться своей гордостью и сделать все-таки первый шаг?
Только они, разумеется, никуда не сбежали – кто бы им позволил? И даже не поженились. Просто потому, что скандал с разрывом помолвки m-lle Волошиной вызвал такой резонанс в московском обществе, что Алексу вновь пришлось в спешке покидать город. Граф Курбатов велел ему уехать в их имение под Воронежем и сидеть там тише воды, ниже травы – пока Москва хоть немного не успокоится. Впрочем, Алексу не привыкать к скандалам. Мари рассказывала позже, что из своей ссылки Алекс едва ли не каждый день слал ей трогательные письма с просьбами его дождаться…
Но это все случится еще нескоро, а пока что, спустя два дня после описанных событий, я навестила Степана Егоровича в участке, чтобы выспросить у него подробности о Сорокине.
К тому времени уже пришел ответ на давешний запрос Кошкина – об офицере с обожженным лицом, что служил на Кавказе в одной части с Щербининым. Сведения оказались прелюбопытнейшими. Некто с фамилией Стенин был ранен на Кавказе в 1847 году. Очень серьезно ранен – ему обожгло лицо, изуродовав до неузнаваемости. Так как был он к тому же без сознания, то его вовсе приняли за другого офицера, а Стенина сочли погибшим, и из-за путаницы считали его таковым несколько лет, пока он не восстановил документы.
