– Так ты действительно читал Маркса? – спросила я, чтобы не молчать.
– А ты что же – не читала?
– Не довелось…
– Напрасно. Маркс выдающийся экономист, в первую очередь. Соглашаться с его выводами или нет – личное дело каждого, но ознакомиться с его трудами образованный человек должен, – и он взглянул на меня так, будто и впрямь упрекал.
– Прости, что не соответствую твоим интеллектуальным запросам! – не удержалась я.
– Не расстраивайся, женщине куда важнее быть красивой, чем умной.
Я задумалась, пытаясь сообразить – это был сильно завуалированный комплимент, или он просто дал понять, что считает меня дурой?
Или же фраза его вовсе не содержала никаких намеков? По крайней мере, выглядел он снова крайне серьезным, от былого радушия не осталось и следа. Глядя себе под ноги, Ильицкий сошел с тропинки и в мрачной задумчивости прислонился спиной к дереву. Я не замедлила – оглянувшись, впрочем, по сторонам – подойти к нему ближе, так близко, что касалась его плечом и попыталась поймать его взгляд.
Дождавшись, наконец, что он взглянет мне в глаза, я улыбнулась в надежде согнать эту мрачность с его лица. И почти сразу поняла, что моя улыбка здесь не поможет. А потом Ильицкий спросил:
– К чему ты устроила этот спектакль – с подарком для мальчика? Выяснила хотя бы, что хотела?
И все это сказано чрезвычайно серьезным тоном, без намека на шутку. Боже, неужели мой маневр был настолько очевиден?… Если он все понял, то могли понять и другие. А если в гостиной находился убийца Балдинского? Однако, собрав остатки воли, я попыталась изобразить недоумение:
– Это Мари надоумила тебя, будто я что-то разыгрывала?
– Мари-то здесь при чем?
Моя попытка потерпела крах. Он надолго замолчал, продолжая, однако, прожигать меня взглядом и будто давая шанс признаться во всем самой. Но я признаваться, разумеется, не собиралась. Тогда он продолжил, заговорив уже куда жестче:
– Вчера, когда ты так легко покинула место убийства, я и впрямь готов был допустить, что прошлые события хоть чему-то тебя научили. Что ты поняла, чем чревато лезть в чужие тайны, что за это можно поплатиться и жизнью.
– Хватит, я не понимаю, о чем ты говоришь…
Я уже жалела, что так опрометчиво осталась с ним наедине – целовать меня он не собирался, а собирался читать нотации, будто я неразумная школьница. Я попыталась, было, прекратить разговор и шагнула на тропинку, чтобы вернуться в дом, но Ильицкий неожиданно сильно схватил меня за руку выше локтя, снова разворачивая лицом к себе:
– А теперь я вижу, что дело даже не в убийстве Балдинского! – он сжал мое плечо так сильно, что я подумала, что останутся синяки. – Что ты делаешь в этом доме?! Зачем тебе Полесовы?! Во что ты лезешь, черт возьми!
Не знаю, что больше меня напугало – его догадка, его железная хватка на моем плече или его глаза, которые я так любила, и которые казались мне сейчас безумными.
– Пусти, мне больно! – прошипела я в ответ, стараясь, чтобы он не заметил моего страха.
Целую вечность, казалось, он продолжал смотреть мне в глаза так, словно меня ненавидел. Пока, наконец, не отвел взгляда:
– Извини, – он отпустил мое плечо и тут же поймал ладонь, которую тоже сжал – но не до боли, а так, что я сама не хотела теперь, чтобы он меня отпускал. Но говорил он с прежним раздражением: – Ты хоть представляешь, каково это терять тех, кого любишь – и осознавать потом, что мог что-то изменить?!
– Представлю! – отчаянно отозвалась я, сразу вспомнив о родителях. Их убили, когда мне было девять лет.
Ильицкий на мгновение замешкался – видимо, ждал другого ответа, о моих родителях он не знал.
– Видимо, плохо представляешь! – отвел взгляд и через силу договорил. – Я очень боюсь потерять тебя. Снова. В Асхабаде я каждое утро начинал с того, что проклинал день, когда отпустил тебя – ты хочешь, чтобы я проклинал себя до конца жизни?!
Пока он говорил, я смотрела на него во все глаза и даже не верила, то это все говорит он. Он любит меня, действительно любит! Сама я задыхалась в этот момент от нежности и не знала, что сказать в ответ. Я смогла только, не справившись с этой нежностью, погладить его щеку и прошептать пораженно:
– Женя, что произошло с тобой там, в Асхабаде? Ты совсем другой…
На этот раз, должно быть, что-то в моем голос прозвучало такое, что все же смягчило взгляд и голос Ильицкого.
– Ничего особенного, все то же самое, что и на Балканах, – он даже усмехнулся. – Просто раньше мне нечего было терять, потому и рисковать жизнью было весело. Казалось, что в войне есть хоть какой-то смысл в отличие от прозябания здесь, а врагов Империи я вполне серьезно считал личными врагами. – Потом он нашел мои глаза и спросил: – Я еще раз задам вопрос: ты уедешь со мной?
– Я не могу… я должна кое-что сделать здесь, понимаешь? – через силу, едва не плача сказала я и отвела взгляд, потому что я сама ненавидела себя за эти слова.
– Ясно. Тебе тоже пока весело рисковать жизнью, да?
Сложно было не понять, что мой очередной отказ задел его. Резким движением он оттолкнулся от дерева, собираясь уйти, но вдруг передумал и, снова заговорил жестко:
