– Вы ничего не хотите мне сказать? – мой голос дрожал, а влажная ладонь сжимала рукоятку ножа. Я почти выкрикнула: – Пароль!
Еще мгновение, показавшееся мне вечностью, Кошкин смотрел мне в глаза, а потом выругался:
– Японский городовой! – после чего хлопнул себя по лбу и, снова взглянув на меня, на одном дыхании выпалил: – Правда ли, что в Ботаническом саду растут ананасы!
Кажется, в тот момент у меня на глазах даже выступили слезы – от облегчения. Ей-богу эти слова казались самыми желанными на свете. Я, видя, как дрожит рука, аккуратно положила нож на место и выдохнула:
– Ананасы еще не созрели, зато в саду можно покормить белок… Боже мой, Степан Егорович, я едва не поседела!
– Простите, Лидия Гавриловна, простите… – он еще косился на нож, который только что был у меня в руках. – Я предупреждал Платона Алексеевича, что я всего лишь полицейский, простой сыщик, а все эти политические игрища… я так и знал, что я все испорчу!
Должна признать, что сокрушался Кошкин совсем не зря. Но, слава Богу, все разрешилось, и что толку теперь сокрушаться? У нас не так много времени, в конце концов.
– Так значит, вы теперь следователь из Петербурга? – констатировала я, снова оглядывая его с головы до ног.
– Помощник следователя, по правде сказать… – несколько смутился он, – но Платон Алексеевич решил поручить расследование смерти Балдинского именно мне. А вам он велел возвращаться в Петербург. – Кошкин взглянул мне в глаза, понизил голос и как будто через силу добавил: – Если вы захотите. Он сказал, что если вы считаете, что сможете помочь, то оставайтесь.
Вот как… дядюшка позволяет остаться мне здесь, если я захочу. Я понимала, что это означает только одно – он сам не хочет, чтобы я уезжала, иначе бы он высказался совершенно однозначно. Вероятно, он считает, что я впрямь полезна. Кошкин хороший сыщик, он смог бы найти убийцу Балдинского, будь это обыкновенным уголовным преступлением, но здесь дело политическое. Связанное с разведкой, в которой Кошкин ничего не понимает – что он доказал только что, вовсе забыв о пароле.
Но дядя не сказал прямо, что хочет, чтобы я осталась. Вероятно, потому что это действительно опасно, и он сам толком не уверен, справлюсь ли я.
– Значит, Платон Алексеевич сказал вам, что выбор за мной?
– Да… – помедлив, произнес Кошкин.
– В таком случае я остаюсь, – я подняла взгляд на его лицо и как можно беззаботней улыбнулась.
А Кошкин тотчас расцвел в ответ:
– Я очень рад этому! Для меня большая честь работать с вами… снова. Признаться, в какой-то момент я испугался, что вы возьмете и откажетесь!
Я улыбалась ему и еще более уверилась, что поступаю правильно – Кошкин плохо представлял, куда и для чего его направил Платон Алексеевич. И еще подумала, что нужно все же переложить ампулу с цианидом из шкатулки в ридикюль, поближе к себе. И еще – что если подробности этого разговора узнает Ильицкий, то я предпочту выпить этот цианид сразу, а не объясняться с ним.
– Относительно вчерашнего убийства у меня несколько версий, Степан Егорович… – Шел одиннадцатый час вечера, за окном окончательно стемнело, а мы с Кошкиным все еще совещались в кабинете Полесова. – Первая – что застрелили все же Сорокина, скрывающегося под именем Балдинский. В этом случае нам нужно найти убийцу и понять его мотив – знал ли он, что убил Сорокина, и было ли это убийство политическим, а не банальным сведением счетов? Если знал, то, возможно, он сможет заменить нам Сорокина в дипломатических играх с Британией, а если не знал, то… задание провалено, а вся наша возня не имеет смысла.
– Но сперва нужно раскрыть убийство, а не делать скоропалительных выводов, так? – подбодрил меня Кошкин.
– Так, – согласилась я. – Тем более что есть вторая версия: что, напротив, Сорокин является убийцей Балдинского. В этом случае опять же нужно понять мотив, это поможет нам вычислить Сорокина скорее.
Кошкин вдумчиво кивнул – пока я говорила, он быстро делал пометки в своем блокноте.
– Ну а третья версия, – продолжила я, – что Сорокина нет в Москве даже близко, а Балдинского убили из-за каких-то глубоко личных дел. И знаете, Степан Егорович, я начинаю думать, что эта версия самая жизнеспособная. Балдинский играл в карты, много проигрывал, и его могли убить из-за этих долгов – только и всего.
Еще дописывая за мной, Кошкин отрицательно замотал головой:
– Нет-нет, Лидия Гавриловна, это маловероятно. Поверьте моему опыту: должников грозятся убить, пытают, могут даже покалечить – но едва ли станут убивать. До того, как вернет долг, по крайней мере.
