– Да, вы молодец, Мария Георгиевна, – попали с первого раза, – отозвался он, ставя ее на землю.
На них смотрела не только я, но и Алекс с Полесовым. Смотрели и молчали. И чувствовалось в этом молчании какое-то невысказанное раздражение.
– Это ваш револьвер, Евгений Иванович? – наконец спросила я. – Позвольте спросить, зачем вы взяли с собою на отдых револьвер?
– На всякий случай, Лидия Гавриловна, – отозвался тот, подняв голову и посмотрев мне в глаза. – Никогда не знаешь, пригодится эта petit pièce или нет.
Я уже и забыла, что он умеет смотреть так, будто выносит приговор и одновременно приводит его в исполнение. Боже… я и подумать не могла, что он где-то поблизости и слышал весь этот отвратительный разговор. Не рассказывать же ему, что это все Лидочка, а не я!
Но наших взглядов, похоже, никто не замечал. Мари радовалась удачному выстрелу, а ее братья, брошенные Ильицким, крутились рядом и пытались потрогать револьвер.
И вдруг Мари настороженно спросила:
– А где Никки?
С трудом оторвав взгляд от глаз Евгения, я пересчитала детей: Митрофанушка и старший из близнецов, Конни, были здесь, но Никки со спаниелем поблизости действительно не оказалось.
– Никки с Джеком ищут перчатку месье Ильицкого! – легкомысленно объявил Митрофанушка и пихнул в бок брата. – Мы ее так запрятали, что они еще долго будут искать.
По спине пробежал холодок, и непроизвольно я обернулась к реке. Здесь лед был крепким, но я знала, что за поворотом, где мы проезжали прежде, лед начинал уже трескаться – видимо, река там мельче или течение сильнее.
– Где вы спрятали перчатку? – радостный настрой Мари тотчас сменился тревогой в ее голосе.
– Там… – Митрофанушка, как будто тоже испугавшись, махнул рукой в глубь леса, – спрятали ее в дупле на дереве. Я покажу!
И, не дождавшись ответа, бегом бросился в лес по истоптанной тропинке. Мари, сунув револьвер в руки Ильицкому, решительно и уже без всякого намека на улыбку припустила следом, не оглянувшись на нас.
– Мари, постойте, я с вами! – успел крикнуть Алекс, догоняя их.
После того как Мари, Алекс и мальчики скрылись из виду, я еще долго смотрела им вслед и пыталась перебороть это предчувствие неясной беды.
– Сейчас вернутся, никуда не денутся… о чем здесь вообще волноваться! – будто подбадривая меня, Жорж Полесов делано беспечно пожал плечами и попытался рассмеяться.
Заметно было, что он тоже беспокоится, но в характере Георгия Павловича до последнего надеяться на русский авось, так что он крепился.
Зато Ильицкий, кажется, и впрямь был спокоен:
– Здесь и правда трудно заблудиться. До проселочной дороги меньше полуверсты, и все время ходят люди.
Обычно каменное спокойствие Ильицкого на меня действовало безотказно, но не в этот раз. Чем дольше Мари и Алекс не возвращались, тем отчаянней я вглядывалась за поворот реки. И наконец не выдержала:
– Я пройду к реке и поищу там.
– Лидия Гавриловна, позвольте… – подпрыгнул ко мне Полесов, но я не дала ему договорить.
– Георгий Павлович, останьтесь здесь, прошу! – железным голосом сказала я. И чуть мягче добавила: – На случай, если Никки вернется.
Ильицкого я с собою не звала, но не сделала и тридцати шагов, как он догнал меня в лесу. Не знаю, что он сказал Полесову – мне в тот момент не было до этого дела. Мне просто стало чуточку легче оттого, что он рядом.
– Ты зря беспокоишься – мальчишка просто где-то играет с собакой, – сказал Евгений через полминуты молчания.
Я не ответила, пытаясь разглядеть на снегу следы. То ли проталины, то ли и правда детские ножки. Я прибавила шагу.
– Ну, давай скажи, что это я во всем виноват! – снова заговорил тогда Ильицкий – кажется, его злило мое молчание. – Скажи, что я вызвался следить за детьми и одного потерял! И что вообще не нужно было привозить собаку. Давай выскажись!
В его голосе я слышала уже раздражение. Понимала, что нужно действительно что-то сказать – что это не его вина ни в коем случае, а целиком моя. Это я дрянная гувернантка, это я не на своем месте! Я очень хотела сказать ему именно это, но сейчас было не место и не время – сперва нужно найти Никки.
Я хотела так сказать до тех пор, пока не услышала себе в спину его презрительно-насмешливое:
– Ну что ж ты все молчишь? Зайчонок!
Меня как будто обожгли это слово и этот тон.
– По-твоему, мне нравится это все? – обернувшись и поймав его взгляд, с вызовом спросила я. – Тебе неприятно было это слышать, я понимаю, но подумай, каково мне?!
– Если тебе это не нравится, то отчего ты до сих пор в этом доме?
Я не ошиблась: Ильицкий вовсе не собирался шутить или журить меня этим «зайчонком». Он был в бешенстве, жег меня взглядом и, кажется, едва сдерживался, чтобы не повышать голоса.
– Я уже говорила почему!
– Я помню, что ты говорила! И кажется, начинаю понимать, что предела для тебя не существует. На что ты еще готова пойти, чтоб задержаться в гувернантках, а, зайчонок?!
Глядя на него во все глаза, я мысленно умоляла его замолчать. Потому что чувствовала – еще немного, и он произнесет слова, после которых я сама не захочу его ни видеть, ни знать.
