Дилюк нахмурится, поднимет голову, пряча своё лицо уже в её плече, услышит тихий смешок, от привыкшей к подобному Кэйи и всё-таки обнимает её, всё ещё не понимая как донести до неё свои чувства и пробить безумную влюблённость в другого человека. Он знает, она наверняка обиделась с его слов, но почему-то эта обида его не терзает, ведь… Ведь он мог бы посеять между ними раздор, вырвать из ласковых объятий взаимной любви, обличить их стальными прутьями, лишь бы разорвать прочную связь, лишь бы забрать надежны буйного сердца, что отчаянно велит любить одного-единственного человека, велит рваться наружу сквозь все мерзкие рамки, которые ставит он, и остальное окружение. Дилюк стискивает зубы, когда с уст сестры слетает то самое имя, когда она закрывает глаза, улыбаясь, шепча одно и то же, иногда стискивая край мебели или своей одежды, когда перед сном нашёптывала в подушку слова о любви к нему…
Кажется, он переоценил свою выдержку. Он клацает зубами в паре миллиметров от её кожи, словно привлекая её внимание. Фыркает, носом в линию челюсти утыкаясь. Мягко проведёт по животу и отстранится, заглядывая в лицо Кэйи.
— Больше не пугай меня так… — ласково попросит она, поднимаясь с кровати. — Мне иногда страшно находиться рядом с тобой. Ты так странно себя ведёшь, то говоришь какие-то странные и обидные вещи, то ластишься как кот… Что с тобой?
Рагнвиндр хмурится, получая в лицо подобное признание, следи за чужими движениями, за тем как та садится за стол, как разворачивает проект, в котором не будет смысла из-за его желания и недоразвитой концентрации ревности и зависти, что термитной смесью выжигает самообладание и выдержку, что заставляет приблизиться и задушить чужие надежды на будущее где-то вне его объятий, выкорчевать глубокие корни влюблённости и надежд на успех, которыми так спокойно разбрасывается профессор. Он вздохнёт, и оставит её на несколько минут в одиночестве. Всего лишь для того чтобы прийти в себя самому. Сейчас он удержал себя от отвратительного поступка, сумеет ли он сделать это вновь? Найдёт ли силы не вырывать ту из чужих объятий как только занятия закончатся. Нет.
Вдох-выдох, возможно он пожалеет обо всём, что случится после, но… Он не может оставить всё так, как есть. Просто потому что, иначе это всё окажется бессмысленным усложнением жизни. Прикусив губу, он открывает ящик. Упаковка контрацептивов, смазка, скотч, на случай если та будет сильно сопротивляться…
Ему не хочется делать ей больно, не хочется ломать ту, но видимо его милая сестрица не желает менять своего мнения, и вряд ли изменит его после того, что он с ней сделает, скорее начнёт защищать свою любовь ещё более отчаянно, начнёт искать способы побега, сделает всё чтобы вырваться и у неё это вполне может получиться. Особенно если она решит уйти чуть пораньше или намертво вцепится в возлюбленного, лицо в груди у того спрятав. И её обнимут, от него закрывая, одарят взглядом неодобрительным, а потом ласково-ласково поцелуют в лоб, пытаясь успокоить, прижмут к себе, давая Рагнвиндру несколько минут на то, чтобы ретироваться, прежде чем влезть в перепалку или не очень приятный разговор на повышенных тонах.
Ему как-то доводилось провести такой. Аккурат после возвращения сестры, выловить того в потоке студентов и напасть с вопросами на того, а получая ответы, не сильно похожие на те, которые он бы хотел услышать, лишь зашипел, прося того держаться от сестры подальше.
Тогда ему в лицо засмеялись, снисходительно головой покачав. Окатили холодной водой, шепча о том, что его сестра вправе сама разобраться со своими чувствами, что в конце концов, он может сам поговорить с ней, ведь… Ему нужна она, а не Дайнслейф. Чужой насмешливый прищур, мягкая улыбка — поднятые уголки губ, а от самообладания ничего не осталось. Он стискивает кулаки, едва тот развернётся, напоследок бросая фразу о том, что в его, Рагнвиндра, она увянет быстрее чем лотос без воды. И он распахивает глаза, желая резко податься вперёд и потребовать извиниться за свои слова, но… Он не делает этого, лишь потому что понимает — в этом нет никакого смысла.
И тогда он с тоской заглядывает в комнату Кэйи, понимая, что в какой-то степени её возлюбленный был прав, она и правда потускнела, становясь похожей лишь на отголосок той яркой звезды, к которой он так привык. И что теперь ему делать? Позволить той сиять в чужих руках или окончательно потушить её искры, превратить в чёрный пепел, но удержать в своих руках, не позволить никому зажечь её вновь, потому что он позаботится о том, чтобы там ничего не осталось из того, что способно вспыхнуть ярко вновь.
