Она вздрогнет, услышав довольный смешок. Кажется, застёжка поддалась. И теперь он улыбается, чуть приподнимаясь и внимательно разглядывая свою сестру. Она прекрасна, даже сейчас, когда хочет вырваться и кричать ненавистное ему имя… Когда пугливо оглядывается по сторонам и не верит в то, что это именно он нависает над ней, желая присвоить, желая забрать и запереть в самом тёмном углу, чтобы более никто не смел и посмотреть на неё. Она сглатывает, жмурится и отворачивается, чувствуя дыхание чужое на шее. Хочется запищать и позвать хоть кого-нибудь на помощь, только дома никого кроме брата сводного нет никого, а эти отчаянные попытки вырваться из его рук, лишь подпалят отвратительное желание. Альберих зажмуривается, ожидая укуса, но чувствует лишь осторожное движение языком. Её брат тоже колеблется, тоже медлит, словно даёт осознать неизбежность того, что должно произойти. И она сдавленно выдохнет, тихо, но твёрдо, собирая остатки своих сил, попросит того прекратить. Взглянет на него холодно, а её в лицо засмеются, не девая и шанса на иной исход.
Она безумно этого не хочет. не хочет чтобы Рагнвиндр касался её так, не хочет чтобы с ней играли, чтобы подпалили в быстрых языках пламени, не оставляя после себя ничего кроме пепла.
Она всхлипнет, когда тёплые пальцы проведут по животу и задерут край футболки, медленно, словно издеваясь, сводя его всё выше и выше, как осторожно коснутся груди, цепляя расстёгнутый бюстгальтер. Как оголят её, поведут выше, на мгновение руки от цепкой хватки освобождая. Слишком короткое, чтобы сделать хоть что-то.
Дилюк прислоняется к её губам своими, вылизывает их, мягко проводит кончиком языка по дёснам и зубам, чтобы потом отпрянуть и посмотреть на чужую рассеянность. Ей и правда идёт, особенно в его руках.
Тряпьё падает куда-то на пол, под тоскливый вздох Альберих. И мальчишка показывает ей банку скотча, ласково улыбаясь. Если сестрица не хочет принимать правила игры добровольно, он заставит её им следовать. Она так отчаянно любит Дайнслейфа, и так наивно верит ему, Дилюку Рагнвиндру… Что он не может спокойно отпустить её в любящие руки, просто потому что безумно желает оставить её себе. Такой же очаровательной, и зовущей его по имени…
Липкая лена сцепляет прут изголовья и зажавшие его руки. Он улыбается, осторожный поцелуй на щеке девушки оставляя, чтобы после резко сдёрнуть чужие просторные брюки с бельём. Он прищурится и голову склонит на бок, слово разглядывая, оценивая то, насколько сладкой будет его трапеза.
Он совершенно точно уверен в том, что таковой она и будет. Никто не помешает ему овладеть ею, никто не вырвет её из рук впредь… Он улыбнётся, Понимая что Дайн определённо безумно любит её, даже отметин не оставлял. Видимо, он действительно был с нею ласков. Будет немного нечестно показать её все свои эмоции и истязать так, словно перед ним путана на трассе, а не милая сестрица, до последнего не верившая, или очень искусно делавшая вид, что не верила, в его отвратительную тёмную сторону, в мерзкую и липкую зависть, заставляющую его буквально привязывать к себе самыми крепкими узлами, на которые он был только способен. Или…
Нет. Он крепко стискивает её талию, смотря за беспокойными попытками оторвать скотч и результативно на него накричать, и подкрепить свои слова парой неплохих ударов, чтобы не распускал более рук и не думал о ней, как о своей будущей супруге. Жаль, что этого не случиться, а брак станет последним гвоздём в гроб её бесконечной и взаимной любви. Он похоронит эти надежды, а потом с ласковой улыбкой заглянет в чужие глаза, мягко-мягко шепча о том, что очень надеется на то, что она не станет особо сильно за ни цепляться, иначе…
Он сделает её существование невыносимым, будет делать всё, чтобы выгнать ласкового неприятеля из её сердца и мыслей, сделает всё, чтобы она зависела от него, чтобы не шептала чужого имени во снах и во время близости… Чтобы добровольно ступила в его пламя, чтобы добровольно вручила ключи от своей темницы и навсегда забыла о том, что небо, кроме алого, бывает ярко-голубым, и тяжёлым серым.
Вот только сестра шипит недовольно, бёдрами дёргает, желая руки чужие с себя скинуть. И он распахивает глаза, пальцами в них впиваясь и заглядывая в гневный взор усмехается, медленно ведя вниз, чтобы движение казалось ей неприятным, оставляющим после себя противный зуд.
А потом отпустить, пальцы в противной клубничной слизи смазывая. Заставляя её зашипеть от осторожных касаний к внешним губам и отвернуться, лишь бы противный приторный запах не чувствовать, лишь бы он в глаза не въедался, оставляя лишь ощущение мерзкой сладости и беспомощности в чужих руках.
