Эти два значимых изменения конца 1950-х годов коренным образом повлияли на советскую внешнюю политику и косвенно способствовали укреплению двух параллельных, но противоположных тенденций. Двойственность этой политики заключалась в том, что она постоянно провоцировала/испытывала противника и в то же время искала возможность консенсуса. Таким образом, главной особенностью внешней политики Хрущева стало настойчивое выдвижение инициатив в двух принципиально разных направлениях. С одной стороны, используя свое временное преимущество в области разработки межконтинентальных ракет, он поощрял рискованные и явно дестабилизирующие шаги, продиктованные политикой силы и подразумевавшие конфронтационную позицию или даже бринкманство, направленное на достижение односторонних уступок. В случае с Берлинским кризисом это означало попытку изменить европейский статус-кво 1945 года, попытавшись ликвидировать любое западное военное присутствие в Западном Берлине, а в случае с Кубинским ракетным кризисом были очевидны усилия по изменению глобального стратегического баланса в пользу Москвы. Вторая тенденция, однако, носила ярко выраженный конструктивный характер, и это оказалось определяющим фактором для исторических процессов. Она подразумевала продвижение политики вынужденного сосуществования и поиска консенсуса, что гармонировало с процессом разрядки, начавшимся после 1953 года и широко распространившимся с 1963 года. Хрущев выдвинул радикальные предложения в области разоружения, контроля над вооружениями и сокращения ядерного оружия, но, что самое поразительное, он пошел на впечатляющие односторонние уступки, особенно в отношении сокращения и вывода войск, в то время как его преемники вплоть до конца 1980-х годов не считали допустимыми ни подобные, ни даже сопоставимые шаги. Таким образом, в долгосрочной перспективе огромный рост доверия после 1956 года способствовал процессу эмансипации, в ходе которого Советский Союз к концу 1960-х годов стал равноценной сверхдержавой по отношению к Соединенным Штатам с военно-стратегической точки зрения. Это, однако, косвенно способствовало возникновению тенденции к сотрудничеству, которая привела к углублению новой волны политики разрядки с середины 1960-х годов и в конечном итоге привела к подписанию Хельсинкского заключительного акта в 1975 году. Этот акт не только означал признание де-юре европейского статус-кво 1945 года, но и мог рассматриваться как "конституция" праксиса вынужденного сосуществования, который к тому времени был принят не только на Востоке, но и на Западе.
Довольно конструктивная политика односторонних уступок должна была доказать явно мирные намерения Советского Союза и всего Варшавского договора. Именно этой цели в 1958 году служил план объявления о выводе всех советских войск из Венгрии и Румынии. Такой эффектный шаг должен был оказать большое влияние не только на западных политиков, но и на общественность, поскольку от противоположной стороны не ожидалось аналогичных уступок в ответ. Всего тремя годами ранее заключение Австрийского государственного договора и последующий вывод союзных войск из этой страны стали результатом классического великодержавного компромисса. На этот раз Советская Армия планировала оставить две восточноевропейские страны, оккупированные в ходе Второй мировой войны, без какого-либо quid pro quo с западной стороны. Более того, теперь мы знаем, что этой инициативе не предшествовали никакие просьбы или давление, как это было в 1955 и 1956 годах, во время Венгерской революции, когда румынское руководство потребовало вывода советских войск.² Поэтому очевидно, что это была собственная инициатива Хрущева, и она была частью его большого плана, направленного на создание благоприятных условий для его политики сближения с Западом. Вполне вероятно также, что он рассчитывал, что этот шаг станет важной картой, которую можно будет использовать на предстоящей, но так и не состоявшейся встрече на высшем уровне четырех держав по типу Женевского саммита летом 1958 года, активная подготовка к которой велась еще весной.
