– Хотела бы я, чтобы папа был сейчас здесь, – невнятно произнесла она. Мэри редко говорила что-то настолько очевидное.
– Люди находятся там, где они должны быть, – сказала Кейт, – там, куда их посылают. Одни мои родные на дне моря, а другие – на его поверхности, вот и всё.
Мы молчали. Как мы узнали позже, мы обе сдерживались, чтобы не спросить Кейт, волнуется ли она за своих родственников, которые были в море, чтобы догадаться по ее ответу, смотрели ли она и ее мать в ведро с водой, и понять по этой догадке, заглядывала ли она в будущее Ричарда Куина. Но мы знали, что нам нельзя иметь дело с магией, тем более сейчас.
– Мисс Розамунда сильно запаздывает, – сказала Кейт. – Не подать ли мне чай? Пожалуй, так и сделаю, как только сконы в духовке будут готовы.
– Как, в духовке есть еще сконы? – спросила я. На столе, между шоколадными и вишневыми пирожными, которые мы испекли из наших сэкономленных пайков, на решетчатом противне остывала стопка сконов.
– Эти никуда не годятся, – ответила Кейт. – Поглядите на них, они ничуть не светлее, чем покупные, а ведь я так старалась. Но идите скажите Ричарду Куину, что чай будет готов, как только он спустится.
Я нашла нашего брата, стоящего в своей комнате с ракетками в обеих руках.
– Розамунда приехала? Нет? Я сейчас спущусь, но, Роуз, смотри, как интересно. Эта ракетка – гадина, она всегда меня подводила. А эта – ангел. Она играет за меня. Если я уставал, то она – никогда. Но я до сих пор не понимаю, в чем между ними разница. У них одинаковая форма, они одинаково весят. Загадка, загадка.
Он весело спустился вниз, но после чая мы все огорчились, потому что Розамунда так и не приехала. Наконец брат вздохнул и храбро сказал:
– Роуз, надевай шляпу и пальто, придется выезжать без нее.
Потом он поцеловал Мэри, которая сказала:
– Ах, Ричард Куин, если бы только мы могли отправиться на войну с тобой. – И произнес:
– Да, моя дорогая, мы бы подняли вас над окопами и использовали как приманку.
Потом он поцеловал Кейт, которая сказала:
– Не будет никакого смысла готовить, пока вас нет. – И поцеловал маму. Она ничего не сказала, но Ричард Куин ответил ей:
– Нет, ты этого не понимаешь. Подумай, как бы тебе понравилось, если бы на фронт шла ты, а не я. Но в этом случае я был бы в ужасе. Пойми, что это значит. Честно говоря, мне не терпится отбыть во Францию. Ты же знаешь, как я люблю играть в игры. Так вот, для меня артиллерийское дело как игра. Мама, мама, не грусти обо мне, потому что я должен это сделать и я готов это сделать. Я уверен, что если бы в детстве тебе рассказали обо всем, что тебе предстоит сделать, ты бы подумала, что лучше сразу умереть, ты бы не поверила, что у тебя когда-нибудь хватит на это сил. Ну, сейчас это так для меня. Ты ведь понимаешь это, правда? Единственное, что сделало бы меня несчастным, это если бы ты не поняла.
– Да, да, – пробормотала мама, – но будь осторожен, дорогой.
Мы все пришли в восторг от такого напутствия солдату, отправляющемуся сражаться в мировой войне, и с хохотом вышли в прихожую. Открыв входную дверь, мы услышали, как кто-то бежит по тихой улице.
– Дорогая Розамунда, – произнес Ричард Куин.
Можно было ожидать, что она будет огорчена тем, что пропустила почти весь последний день Ричарда Куина дома и так опоздала, но, когда Розамунда встретилась с ним у ворот и бросилась в его объятия, она была раскрасневшейся и радостной. Кузина держала чепец в руке, шпильки выпали из ее волос, которые тем не менее не растрепались, а упали упругими локонами цвета ячменного сахара, такими же, какие ниспадали ей на плечи, когда мы с ней познакомились. Ее накидку развевал легкий вечерний ветерок, но она смутилась не больше, чем актриса, управляющаяся со своим шлейфом на сцене. Ее веселье было изобильным и полным, его нисколько не нарушил этот ужасный повод. Оно было почти возмутительно. Тем не менее это было то, что ему требовалось. Он крепко взял нас обеих под руки, по одной с каждой стороны от себя, и мы побежали на станцию, словно Лавгроув был нашим личным садом и мы могли резвиться как хотим. Брат напевал себе под нос арию из «Свадьбы Фигаро», которую поет Фигаро, когда Керубино идет на войну, и вплетал в нее разговоры. Между юностью Керубино и юностью Ричарда Куина не было никакой разницы, и было восхитительно притворяться, что мы в опере, что Ричард Куин будет отправляться на войну снова и снова, много сотен лет, и никогда туда не попадет.
