Бойцы будто и не слышали яростного крика Светличного. Да и как тут услышишь, если к винтовочным выстрелам присоединился пулемет и машет несущим смерть веером, подметая прошлогоднюю стерню. Всадники почти приникли к конским шеям, все быстрее и быстрее откатывались назад.
— Стой!! — С посеревшим от ярости лицом Федор изо всей силы огрел плеткой своего черта, послал его вдогонку за отрядом, и конь пошел наметом, только комья земли взлетали до неба из-под горячих копыт. Бешеным карьером обогнав беглецов, Светличный повернул коня навстречу им и, привстав на стременах, поднял вверх плетку, молчаливый и страшный, кинулся на них в атаку.
Хлестнул плеткой направо и налево по согнутым спинам, даже клочья летели во все стороны, и уже не только пули, но и смерть была не так страшна беглецам, как взбесившийся от ярости Светличный, который сейчас не остановится — засечет, разорвет на куски каждого, а завернет их назад!
— Назад, гад, назад!..
И рраз, рраз плеткой по головам.
— Смерти испугались, гады?! Так я вам… Туда вашу… в печенку!..
И вжик, вжик по пригнувшимся спинам.
Светличный добился своего — бойцы остановили разгоряченных коней, повернулись лицом к противнику, засевшему в лесу. А Федор, не давая им опомниться, уже вытанцовывает впереди на злющем жеребце, рвет саблю, взмахивает ею.
— Са-абли-и из ноже-ен!.. В ата-ку-у… рысью-у… марш!
И всхлипнул от не нашедшей выхода злости.
Снежной лавиной, огненным вихрем мчались бойцы отряда Светличного за своим командиром. Взмахивали острыми саблями, раздирали рты в грозном кавалерийском: «Да-ешь!» — и уже не могли остановить их ни пуля, ни деревья в лесу, и сама смерть ничего не могла поделать с ними: чмокнет бойца в лоб огненным своим поцелуем так, что мозги брызнут из-под фуражки, а всадник летит, а всадник не падает, не опускает сабли, и все еще светится в его стекленеющих глазах живое, не убитое: «Даешь!»
Вот уже затих, захлебнулся в предсмертной конвульсии ручной пулемет, хрустнул деревянный приклад его под кованым конским копытом, и сам пулеметчик, сраженный острою саблей, лежит рядом, охватив ладонями рассеченную голову, будто хочет соединить обе части, но это ему никак не удается. Все реже и реже звучат выстрелы, только мелькают кони между деревьями, да слышится жаркое дыхание людей, да раздается предсмертный вопль бандита, когда острая сабля, конника безжалостно вопьется в его тело. Вот уже и не стреляют больше бандиты, бросают винтовки, швыряют наганы — и давай бог ноги! Да разве убежишь, разве спрячешься между редкими дубами на этой ровной местности? И уже вылавливают их красные конники, гонят уцелевших мимо разбросанных, не остывших еще тел бандитов, изрубленных в страшной кавалерийской атаке.
— Где Гайдук?.. Где Гайдук?.. — лютует Светличный, тесня жеребцом пленных, а они жмутся в кучку испуганной овечьей отарой, пытаются спрятаться друг за друга от яростного гнева всадника. — Упустили старого волка!.. Проворонили, прозевали, с… недоношенные…
Федора обжигает злоба, а еще больше грызет досада: в скольких боях с белыми ни бывал, в какие только схватки ни кидался — всегда оставался целехонек, а тут на тебе, ранило! И пускай бы рана была от какого-нибудь настоящего бандита, ну, хотя бы от того вон, что волком посматривает из-под косматых бровей, в бороде прячет лютою злобой налитые уста, — а то ведь ранил мальчишка, сопляк, у которого еще молоко на губах не обсохло. Вишь, стоит, хлопает светлыми ресницами, вот-вот заплачет: «Дядечка, простите, больше не буду!»
— Что ж ты, сучий сын, галифе мне продырявил? — наезжает на него Светличный. — Вот прикажу содрать с тебя кусок кожи на латку, будешь знать почем фунт лиха!
— Товарищ командир, да ты же ранен?! — воскликнул один из бойцов, заметив кровь на штанине.
— Сам знаю, — уже спокойнее сказал Светличный и, морщась от боли, осторожно слез с коня. — А ну, хлопцы, у кого есть бинт?
И пока бойцы, положив командира на разостланную шинель, перевязывали ему рану выше колена, — слава богу, что пуля в мякоть попала, а по кости, должно быть, только черкнула, не пробила крепчайшую кость! — пока бойцы колдовали над Федоровой ногой, он подозвал к себе своего «кума», который совсем обмирал от страха, и повел с ним неторопливый разговор.
— Как тебя звать?
— Федько…
— Тезка?.. Что же ты, тезка, до сих пор не научился как следует стрелять? В голову, в голову надо стрелять!
Федько, опустив русоволосую голову, виновато молчал.
— Всыпать бы тебе плетей, чтобы в будущем целился лучше, так у тебя и так вон поджилки трясутся… Эх ты, бандит! Какой же ты у лешего бандит, если стрелять не умеешь?
Тезка еще ниже опустил голову.
— Сколько тебе лет? — после паузы спросил Светличный: ему только что подняли ногу, чтобы получше перевязать ее, и он сжал зубы и вытер сразу вспотевший лоб.
— Восемнадцать, — шепотом ответил Федько.
— Вишь, совсем сосунок! — Светличный забыл, что сам он в восемнадцать лет тоже носился с саблей на коне. — Ну, и что мне теперь с тобой делать?.. Поведут тебя, брат, в трибунал, а оттуда дорога короткая: к стенке — и точка… Отец, мать есть?
