— Мать… Отца убили на фронте.
— У белых небось воевал?
— Нет, еще в царской…
— Так что же мне с тобой делать? — снова спросил Светличный, спросил не столько парня, как самого себя: ему жалко стало этого тезку. — Знаешь что? — уже веселее проговорил Светличный, и парень впервые поднял голову, с надеждой взглянув на командира. — Вон тот крест видишь?.. Да не туда, дурень, смотришь, правее смотри!.. Видишь теперь?
— Вижу.
— Так бери ноги в руки и мотай туда, пока цел… Ну, чего стоишь?
— А вы не стрельнете?
— Чеши, чеши… Светличный еще никому в спину не стрелял! Ну, кому говорю!..
Парень вздохнул, несмело пошел, то и дело оглядываясь на бойцов, и, отойдя на некоторое расстояние, побежал что есть духу, пригибая голову, бросаясь из стороны в сторону, чтобы, не дай бог, не подстрелили.
— Ату его! Ату! — закричали, заулюлюкали, засмеялись бойцы вслед парню.
Пригнувшись, он бежал по полю, словно испуганный заяц, и трудно было, глядя на добродушные, улыбающиеся лица бойцов, представить себе, что совсем недавно они беспощадно рубили сплеча, с яростью подминали конями, втаптывали в землю своих врагов.
Светличный тоже смеялся, провожая взглядом комическую фигуру парня, но тотчас помрачнел, нахмурился, вспомнив про Гайдука, который непонятным образом сумел ускользнуть из его рук. Полжизни не пожалел бы Светличный, только бы узнать, где сейчас Гайдук.
А Гайдук и его младший сын Микола лежали в небольшой лощинке по ту сторону Марусиной могилы, остужая разгоряченную грудь о прохладную весеннюю землю.
— Не слыхать? — время от времени спрашивал отец — к старости он стал хуже слышать.
Сын прижал ухо к земле, прислушался, задержав дыхание.
— Не слышно.
— Слава богу! — обрадованно перекрестился Гайдук, до сих пор все еще не веривший, что им удалось уйти от преследования.
А были ведь, можно сказать, у смерти в зубах!
Гайдук видел, как погиб его старший сын Петро. Налетел на него конник, словно из самого пекла выскочил: весь в черном, и конь под ним черный, только красная фуражка горит, как жар. Петро стрелял в него, но, должно быть, дрогнула у сына рука — не попал. А всадник вздыбил коня, словно играя, взмахнул саблей и разрубил Петра сверху донизу — будто не живой человек был перед ним, а глиняный столбик.
Свет померк в глазах Гайдука при виде этого. Заскрежетав зубами, он прицелился в убийцу сына, дважды щелкнул курком, и дважды винтовка дала осечку. И завыл, зарыдал Гайдук, впившись зубами в кору дерева, под которым лежал, а младший сын, дрожа как в лихорадке, дергал его за рукав, просил:
— Тату, пошли!.. Тату, бежим!
Перебегая от дуба к дубу, прячась за их толстыми стволами, проскочили мимо конников, выбежали из леса и балкой бросились к Марусиному кургану. Бежали так, что сердце замирало в груди, и только за курганом Гайдук остановил Миколу, который мчался впереди, как охотничий пес:
— Стой… не могу…
И упал на землю.
— Тату, что мы будем делать?
Гайдук грыз соломинку крепкими желтыми зубами, хмурился, сдерживая слезы, закипавшие на глазах: «Эх, Петро! Не сохранил тебя бог!»
— Слышите, тату?
— Что такое? — будто спросонья, хрипло спросил Гайдук.
— Делать что будем дальше?
— Делать?..
Старик куснул соломинку раз, куснул другой, пожевал и выплюнул.
— Будем, сынок, за границу бежать.
— За границу?! — удивленно переспросил сын.
— За границу… Тут нам теперь не будет жизни. Земля под ногами будет гореть…
Сын помолчал, свыкаясь с мыслью о том, что надо бежать за кордон, спустя немного времени спросил:
— А домой когда зайдем?
— Домой?
— Эге ж… С матерью попрощаться… Надо же?
— Дурень! — вскипел вдруг старик. — Дурак набитый! Попрощаться, попрощаться!.. Там небось Ганжа со своими голодранцами уже все глаза проглядели, выслеживая нас, ждут не дождутся, когда мы к нему в силок попадемся, а ты — попрощаться!.. — И затем совсем другим, надломленным голосом растроганно произнес: — А мать, сынок, простит… Простит мать… — Уже не стесняясь теперь сына, дал волю скорби: провел грязным скрюченным пальцем под глазами, вытирая желтые слезинки.
У Миколы задрожали губы, он уткнулся лицом в локоть и долго так лежал, вдыхая горьковатый, влажный запах земли, а Гайдук уже разглядывал небольшое «сонечко» — божью коровку, которая неизвестно откуда приползла, взобралась к нему на руку и застыла, накрывшись красным жупанчиком.
— Вишь, ожила, согрелась, — заговорил он, с непривычной нежностью прикасаясь кончиком пальца к живой капельке, которая сразу поползла, подгибая под себя рыжие волоски на руке Гайдука. — Комашка… тварь бессловесная… тоже жить хочет, — бубнил он умиленно, осторожно направляя ползущее «сонечко» на конец пальца. — Лезь, глупенькая, не бойся…
«Сонечко» всползло на кончик пальца и заметалось, будто старалось увидеть, высоко ли отсюда падать, а потом замерло, повернувшись черненьким рыльцем к солнцу.
— Как маленькие дети поют: «Сонечку, лети до сонця», — вспомнил Гайдук, и комашка будто только и ждала этих слов, выпустила из-под красного панциря прозрачные слюдяные крылышки, затрепыхала ими и сорвалась с пальца, полетела прочь ярким веселым шариком.
