«Солдатом быть — это вам не цепом махать!» — насмешливо говорил своим подопечным Светличный, гарцуя перед ними на жеребце. Еще петухи дремали на насесте, еще не начинало сереть небо на востоке, а уже пела, звала труба, разносилась над селом, над сонными хатами, требовательная кавалерийская команда: «Под-йо-о-ом!» Услышав призывный голос трубы и команду, вскакивали несчастные новобранцы, едва успевшие нагреть постель, полусонные одевались, хватали винтовки и вещевые мешки, приготовленные с вечера, и бежали к сельсовету.
А труба поет, труба звенит, подгоняет, будто в атаку, а на крыльце сельсовета в полной форме стоит Светличный. Сердито смалит цигарку, нетерпеливо похлопывает себя по голенищу сапога плеткой, хмурится. «Опаздываете, братцы, опаздываете!» А конный отряд его, выстроившись, замирает на площади, и кажется, что чертовы хлопцы и ночевали здесь, что они и не слезали с коней со вчерашнего дня.
А возле Светличного еще одна фигура. Косматая, приземистая. Дед Хлипавка собственной персоной! Тоже смалит цигарку и, выпятив узкую, как у старого петуха, грудь с невидимой медалью «За спасение утопающих» на ней, поддакивает командиру:
— Опаздываете, братцы, опаздываете!
Кому эти учения горький хлеб, а деду приятное развлечение. Вертелся всю ночь на кожухе, боясь прозевать свое, вскакивал с постели раньше Федора и бежал будить горниста, спавшего в конюшне. Тормошил его, звал, как на пожар: «Вставай, вон уже скоро солнце взойдет!» — и когда боец выбегал во двор и, подняв кверху свой голосистый инструмент, трубил в самое небо, прогоняя ночь и призывая солнце, дед слушал его, забывая от великого удовольствия закрыть беззубый рот, а потом быстренько семенил на крыльцо сельсовета — встречать вместе со Светличным пополнение.
И все эти три дня и три ночи неутомимо искала бандитов посланная Ганжою разведка. Не было, казалось, села или хутора, не было заросшего кустарником оврага, где бы не побывали его люди, а Гайдук будто провалился сквозь землю — ни слуху о нем, ни духу.
Уже на четвертые сутки промчался по следу верховой. Видимо, издалека скакал сюда — конь был весь в мыле, да и сам всадник весь почернел от усталости. Сполз с коня и закачался на согнутых дугой ногах.
— Где командир?
Дед Хлипавка, вышедший на крыльцо погреть старые кости на весеннем солнышке, так и впился в приезжего маленькими, горевшими нестерпимым любопытством глазками.
— А ты, парень, откуда? Не про Гайдука ли вести привез?
— Не вашего ума дело, дедушка! — отрубил верховой. — Скорее зовите командира, имею спешное дело к нему.
— Зови сам, раз ты такой умный! — рассердился дед. — Вон там твой командир. — И, махнув рукой, показал за село: там, далеко в степи, бегали маленькие фигурки людей, а между ними скакал на игрушечном коне всадник.
— Так, — сказал Светличный, выслушав верхового. — И сколько же их было?
— Пастушонок только троих видел — они спускались на конях в урочище. Но все они непременно там: где появился хоть один волк, там и всю стаю ищи!
— Далеко отсюда?
— Да верст тридцать пять будет. Как раз за Марусиной могилой начинается то урочище.
— Хорошо, — с удовлетворением проговорил Светличный и, взглянув на верхового, который просто шатался от усталости, приказал: — Ты, голубь, вот что: катай в сельсовет и отдохни, пока мы тут соберемся. А вечером вместе и двинемся — ты покажешь дорогу. Доберемся к утру, как ты думаешь?
— Да… если все на конях…
— Все… Нам бы только до рассвета попасть туда, а днем он от нас никуда не убежит.
Двинулись в путь, как только начало смеркаться. Намеренно выехали из села в противоположном направлении, чтобы сбить со следа, если вражеский глаз выслеживает их. И только когда отъехали верст пять и село утонуло в степной мгле, Светличный свернул направо и прямо по пашне, по не паханной еще с осени стерне, а то и по высохшему в человеческий рост бурьяну, рысью повел свой отряд на запад.
Рядом с ним скакал гонец, привезший весть о Гайдуке, немного дальше горбился в седле Ганжа, а позади них стучали, копытами лошади бойцов и комбедовцев. Стучали копыта, звякали стремена, скрипели седла — люди мчались в ночь молчаливыми, загадочными призраками, мчались на запад, держали путь к светлой полоске в небе у самого горизонта, которая постепенно суживалась, просто на глазах таяла, — скакали, стараясь догнать солнце. А оно, веселое и лукавое, скрылось все же от них, чтобы обежать Землю кругом и вынырнуть утром с другой стороны, засветить им в спину, засмеяться: «Ага, поймали?»
Только утром всем этим людям будет уже не до солнца. Не до солнца, не до неба, не до сырой земли.
До Марусиной могилы добрались затемно. Перед бойцами отряда в степи поднялся высокий темный курган. Пусто было вокруг, только ветер шуршал сухим, прошлогодним ковылем да высокий крест, широко раскинув руки, взмахивал длинными рушниками, будто кого-то призывал к себе или с кем-то прощался.
