— Бедный ты, бедный! — искренне пожалела Таня брата. — Ты же не можешь на ней жениться.
— Почему? — глухо, в подушку, спросил Федор.
— Так она же родная сестра Оксена! А ты мой брат.
— Ну и что из того?
— Это будет великий грех, если вы поженитесь.
Федор шевельнул плечами, посопел в подушку.
— Все равно женюсь!
— Побойся бога, Федя!
— Плевал я на бога!
Таня просто похолодела от такого неслыханного кощунства. Она вскочила с кровати — ей показалось, что сейчас сверкнет молния, сожжет и брата и ее. «Господи, помилуй! Прости! Сжалься!» — кричала, молила она мысленно, боясь даже взглянуть на иконы: у бога, наверно, сейчас были страшные, испепеляющие глаза.
До вечера она ходила сама не своя, а потом решила поговорить с золовкой. О том же, чтобы поделиться новостью с Оксеном, она боялась даже подумать.
При первых же словах ее Олеся расплакалась, уткнулась лицом в худенькое невесткино плечо, и Таня только вздохнула, беспомощно опустила руки. Любит. Успел вскружить ей голову и теперь не отступит, пускай хоть смертью грозят, а он своего не упустит. Слишком хорошо знала она своего брата, чтобы сомневаться в этом.
Через неделю Федор поднялся с постели. Опираясь на палку, слонялся по двору, искал глазами Олесю, которая, словно золотая пчелка, сновала туда и сюда, все время озабоченная, каждую минуту в работе, и работа эта приносила ей не меньшее, казалось, утешение, нежели влюбленные глаза Федора. Смех так и дрожал на ее губах, песенка так и щекотала в горле; ей порой хотелось обнять весь мир, привлечь к себе, прижать, отдать ему всю свою щедрую душу. И, убирая возле хлева, не выдержала, схватила замурзанного, круглого, как кочан капусты, поросенка не поросенка, а сплошной кусок протестующего визга, прижала, смеясь, к груди — и чмок в нежный розовый пятачок! Пустила наземь, глянула на Федора счастливыми глазами, потому что все делала только для него, ради него. А Федор показал на свои губы, — мол, меня целуй!
— Вы же не поросенок!
— Бес с ним, я согласен стать поросенком, лишь бы меня вот так прижимали и целовали.
— Какой же вы поросенок!.. Ха-ха-ха! — звенит Олесин смех.
— Зато я визжать не буду, Леся, — продолжал уговаривать Федор и ковылял к ней, словно подбитая птица, опираясь на толстую палку.
И оба, увлеченные любовной игрой, ослепленные счастьем, не замечают Таню, которая промелькнула бледной тенью за окном и спряталась, боясь быть нескромной.
Даже Оксен, озабоченный, утомленный целодневным трудом в поле, как-то спросил:
— Что это с Олесей?
— А что?
— Да какая-то она… просто светится вся… Не нашла ли уж кого?
— Не знаю, — как можно безразличнее ответила Таня, боясь выдать себя изменившимся голосом.
— А ты присмотри за ней, ты же мать в этом доме, — поучал Оксен. И, зевнув, привычно перекрестил рот. — Ох, грехи наши, грехи…
Уже когда отсеялись, Федор, окрепнув, стал собираться в дорогу. Может, и еще погостевал бы немного, но произошло неприятное событие: как-то ночью воры разобрали заднюю стенку кошары, увели трех овец.
Оксен даже в поле не поехал, убитый горем. Ходил по двору и все восклицал, хватаясь за голову:
— И-и-и ты господи!.. Разорили, вконец разорили…
Иван, сердито поблескивая глазами, кивнул головой в сторону дома:
— Зато милицию кормим бесплатно.
За завтраком только и разговору было, что о пропаже. Федор обещал весь уезд поднять на ноги, но Оксен не возлагал на это особенных надежд.
— Если уж сами не уберегли…
— Да где же устережешь, если собака молчала всю ночь, будто оглохла! — сердито воскликнул Иван.
— Старая стала! Немощная! — покачал головой Оксен. — А была хорошая собака, шкуру с чужого спускала!
— Теперь только и того, что даром кормим.
После завтрака Оксен запряг кобылу в бричку и куда-то уехал. Вернулся уже после обеда, высадив из брички молодого чернющего пса, который боязливо жался к колесам, оглядывая незнакомый двор.
— Бери, Иван, и сажай на цепь — хороший сторож будет!
Пес присел, испуганно зарычал, подергивая верхней губой и показывая острые молодые клыки. Иван проворно ухватил его за холку, поднял и понес к амбару.
— А Полкана куда?
— А ты не знаешь?
— Так пускай они вон застрелят! — показал пальцем на Федора Иван.
Освобожденный от цепи Полкан растерянно сидел посреди двора, не понимая, что с ним произошло. И когда Федор подошел к нему с маузером в руке, он тихонько заскулил, завилял обрубком хвоста, преданно глядя на человека слезящимися глазами, Федор несколько раз поднимал маузер, прицеливался, но так и не смог нажать на спуск.
— Не могу… Пусть хоть бы лаял, а так — не могу!..
Бросил маузер в кобуру, резко повернулся, ушел в дом. Тогда Иван, проводив Федора презрительной усмешкой, накинул на шею Полкана веревку, взял лопату и потянул собаку в вишенник — вешать.
— Ты же смотри, подальше закопай! — крикнул вслед Оксен.
— Знаю! — И гаркнул на собаку, которая, будто почуяв близкую свою смерть, не хотела идти за ним, уперлась лапами в землю и рычала, когда веревка впивалась в горло: — Да иди же, чер-рт!..
— Иван, побойся бога! — воскликнул Оксен, остерегая сына: мол, не произноси вслух имя нечистого.
