Остановился под вишенником, прислушался. Во дворе было тихо, все будто вымерло, только в доме еще светились окна. Но вот и в них погас свет, и Федько привстал на стременах, вслушиваясь в тишину. Конь тихонько пофыркивал, мотал головой, нетерпеливо переступая с ноги на ногу, и его нетерпение передавалось Федору, усиливало его волнение. Ему уже казалось, что Олеся раздумала, как вдруг стукнула дверь (этот стук отозвался в его сердце) и через двор, выбеленный ярким светом луны, висевшей прямо над головой, огромной, круглой, глупой, охваченной ненужным любопытством, через широкий двор, через казавшийся бесконечным дворище пробежала тоненькая сгорбленная фигурка с большим узлом за спиной.
Федора словно ветром сдуло с коня, он кинулся навстречу по вишеннику, схватил дивчину в объятия, прижал так, будто боялся, что Олеся раздумает.
Не выпуская ее из объятий, Федько молча повел Олесю к коню. Подсадил, подал узел, вскочил в седло и сам одной рукой прижал Олесю к себе, другой нетерпеливо дернул за повод, и конь понес их навстречу неведомому будущему, к которому они рвались оба, не задумываясь о том, каким оно окажется.
Еще по дороге к хутору, после стычки с Протасием, Федор обратил внимание на стожок перепревшей соломы, сиротливо стоявший посреди широкой степи, оставленный каким-то нерадивым хозяином на растерзание ветрам, дождям и снегу. Стожок осел, потемнел, расползся, так как, очевидно, не раз «занимали» из него солому проезжавшие мимо крестьяне, но Федору и не требовалось особенной роскоши, и, доехав до стожка, он свернул с дороги, погнал коня через поле.
— Федя, куда ты?
— Молчи! — сказал Федько, прижав ее к себе так, что у нее заболела грудь.
Олеся, предчувствуя недоброе, охваченная страхом, дернулась, завалилась на сторону. Конь всхрапнул и понес. Федор, стиснув зубы, злобно рванул за уздечку, остановил коня возле стога, соскочил, подхватывая дивчину на руки. Перед глазами у нее качнулось небо, разбежались испуганные отары звезд.
— Федя, что ты делаешь?! Ты же обещал!.. Федя, не надо!
Она забилась в его объятиях, бессильно затрепетала под его бешеными поцелуями…
Цыганским шатром прикрыла их ночь. Темными клочьями расползались в небе тучи, угольками раскиданного костра дотлевали звезды. Сумерки, серым пеплом присыпавшие землю вечером, теперь сгустились, потянуло холодом, над оврагами и буераками начал подниматься легкий белый парок — сонная земля дышала тысячами ртов, отдыхая после долгого, переполненного трудовыми заботами весеннего дня.
— Федя, как же так?
— Не ной.
— Ты же клялся… обещал обвенчаться… в церкви, с батюшкой.
— Глупая ты, глупая! Какой же я буду коммунист, если пойду под венец к попу?
— Так зачем же ты клялся?!
— Затем, что ты бы не поехала… И перестань плакать…
Наступило долгое обиженное молчание. В глубокой ночной тишине слышалось только, как пофыркивает конь, щипля молодую сочную траву, позвякивает пустыми стременами.
— Федя…
— Ну что? — Голос его звучал лениво, даже сонно.
— А бог?
— Бога нет, — глядя прямо в небо, ответил Федор.
— А люди?! Что люди скажут?
— А людей пускай черти заберут!
— Что ты такое говоришь, Федя!
— Замолчи!
Он снова обнял ее так, что кости захрустели, закрыл уста жарким поцелуем…
Разбитая, сломленная лежала Олеся с открытыми глазами возле Федора — он уснул, положив ей голову на плечо. Смотрела вверх, и небо светило ей глазами Федора, нависало над ней его смоляным чубом. И постепенно обиду и боль в ней сменила глубокая нежность к Федьку. И не было уже для нее во всем свете никого роднее, чем он, этот недавно совсем чуждый ей человек.
Она лежала, боясь шевельнуться, чтобы не потревожить его сон, а вокруг совершались уже новые деяния природы: откуда-то из туманных высот ночной птицей опустился ветер, повеяв прохладой, — и тотчас все ожило, задвигалось, заструилось. А ветер продолжал дуть неизменно, неутомимо, и Олесе казалось, что кто-то большой и темный схватил землю в руки и стал пить из нее ночную темень большими и жадными глотками.
Федор вздрогнул, потянулся, извиваясь всем телом, заморгал, глядя на Олесю сонными глазами.
— Ты чего?
— Ничего.
— Не замерзла?
— Нет.
— А отчего не спала?
— Тебя караулила.
— Чтобы не украли?
— Чтобы ты не простудился.
Только теперь Федько заметил на себе ее теплый платок, и в нем шевельнулось нежное чувство к ней.
— Чудные вы, бабы, — молвил он, обнимая Олесю.
Олеся страстно приникла, припала к нему, стала ласкать его непокорные волосы, целовать его небольшую, но сильную руку. А он, немного удивленный этим горячим взрывом чувства, еще крепче прижал ее к себе и уже не грубо, а скорее ласково повторил:
— Чудные вы, бабы!..
— Ты не бросишь меня? — немного погодя спросила Олеся.
— Да куда же тебя денешь?
— Гляди… А то и бог и люди тебя проклянут.
Федор ничего не ответил. Потянулся еще раз, порывисто вскочил, пошел ловить жеребца. А Олеся смотрела ему вслед и думала, что придется ей всего испытать в жизни с этим беспокойным, горячим как огонь муженьком!
