— Ну, хватит уж вам! — нетерпеливо прерывает Оксен. — Давай, Таня, есть, — хоть согреемся с мороза.
Сели к столу, усадили и Христину. Так с деда-прадеда заведено у Ивасют: батрак не батрак, а харч для всех один. Ибо поест хорошо человек — лучше и работать будет. Ешь до отвала, трудись до пота. Да и на работу нанимая, когда-то смотрели, как человек ест. Прежде всего сажали за стол. Если он тянет ложку в рот, как мертвый, или жует, как корова на водопое, так и работать будет. Гони такого в три шеи, чтобы и духу его не было! А ест, как молотит, что не успеешь и миску поставить, а он уже ложку облизывает и благодарит бога, — вот такого смело бери в наймы! За таким работником не пропадут сытные хозяйские харчи, окупятся сторицей.
Девочка не разочаровала Оксена: вначале стеснялась, но голод не тетка, и она стала уплетать за обе щеки.
Поели борща, Таня поставила в большой миске горячее мясо. Оно было вынуто из борща, порезано на кусочки, посыпано солью. Христина жадно втянула в себя воздух, первой протянула худенькую ручку к миске. Иван, сидевший рядом, тут же влепил ей в лоб звонкий щелчок — даже голова качнулась у девочки.
— Куда первой лезешь? Ишь какая мясоедка!
Христина, выронив кусочек мяса, отдернула руку, точно ожегшись, съежилась, втянула голову в плечи и замерла.
— Иван! — строго окликнул Оксен.
— А я разве что?
Оксен лишь пожевал губами, не зная, что сказать. Иван правильно проучил: попусти — всегда первой будет лезть в миску, не дожидаясь старших. Но ему не хотелось ссориться и с Таней: сегодня Оксен был в особенно хорошем настроении. Поэтому он укоризненно бросил старшему сыну:
— Не мог просто сказать! — И к Тане: — Давай, Таня, закончим ужин, потому что без тебя и мясо не мясо.
— Я уже сыта, спасибо.
— Ну, сыта — и хорошо. А мы с Христинкой намерзлись, вот и едим за четверых. Бери, дитя, ешь да учись, как вести себя за столом. Попала в нашу семью — по-нашему и жить будешь. Уважай, слушай старших, бойся бога, и никто тебя, дитятко, не обидит…
Поужинали. Мужчины вышли в соседнюю комнату, Таня осталась наедине с Христиной.
Девочка прижалась в уголке, возле полки с посудой. Когда Таня подошла к ней, она испуганно вздрогнула, повернув к ней свое заостренное личико. Светлые волосы ее были заплетены в тонкую косичку и перевязаны белой ленточкой.
— Мама заплетала? — ласково прикоснулась Таня к ее косичке.
— Сама…
— Почему же не мама?
— Мама умерли…
Таня помолчала, потом спросила:
— А где твой отец?
— И отец умерли…
— Кто же у тебя остались?
— Тетя.
— Тетя… — задумчиво повторила Таня.
И ей припомнилась печальная песня, которую пел слепой лирник. В этой песне рассказывалось о рано осиротевших детях, которые зовут не дозовутся, просят не допросятся вернуть им маму.
И Таня провела рукой по Христининой головке, тихо вздохнула.
— Что же поделаешь, Христина… На то божья воля…
Потом они мыли посуду. Оксен точно в воду глядел: девочка оказалась проворная — миски так и мелькали в ее тонких ручонках. Пока Таня ставила посуду на полку, Христина успела и стол смыть и комнату подмести.
— Будешь спать на лавке, — сказала Таня, когда они управились с делами. — Лавка широкая, не свалишься.
Она постелила ей кожух Оксена, сложив его вдвое, и ушла в светлицу.
Оксен в одном нижнем белье стоял на коленях перед иконами, творил молитву. Согнулся в земном поклоне, касаясь лбом пола, осветил жену большой дырой в рваных кальсонах… Оглянулся, ласково сказал:
— Довольно уж тебе, Танюша, возиться. Помолись и ложись спать.
Она молча подошла к постели, взяла белую подушку.
— А это кому? — оторвался от молитвы Оксен.
— Христине.
Оксен только крякнул, но ничего не сказал. Таня постояла-постояла, вызывающе глядя на мужа, который, снова устремив свой взгляд на иконы, беззвучно шевелил губами, и неожиданно спросила тоненьким, как бывало в детстве, когда ее обижали, голосом:
— Тебе жалко, да?
Но Оксен, очевидно, понял, что творится с женой, ибо ничего не ответил, а только слегка помахал растопыренными пальцами: не мешай, разве не видишь, что сейчас мне не до земных дел!
Таня, уложив спать Христину, вернулась в светлицу.
Оксен еще не спал, хотя уже забрался под одеяло. Наспех пробормотав молитву, Таня легла с края, стараясь не прикасаться к телу мужа: это у нее уже вошло в привычку.
Лежала на спине, утомленная домашней работой, которой не было ни конца ни края, которая тянется изо дня в день, месяцы и годы серой, однообразной лентой… И чем усерднее Таня будет перебирать натруженными руками эту ленту, не щадя сил, тем ближе будет подползать к ней печальный тот дом, в котором она наконец обретет покой.
