Давясь смехом, парни подняли будку, отнесли ее к овину. Долго возились, отрывая кольями верхние доски, потом приволокли пьяного Микиту, который, отбиваясь ногами, звал какую-то Варьку, осторожно опустили его на дно будки, согнув ноги в коленках, чтобы влез. Микита поерзал, удобнее укладываясь, подложил руку под голову и пробормотал:
— Укрой меня, Варька… А то, ей-богу, петь начну…
— Прибивай! — скомандовал Иван.
Падая от смеха, прибили доски, отнесли будку, ставшую в два раза тяжелее, на свое место. Насыпали сверху снегу, чтобы не бросалась в глаза, собрались уходить.
Но Ивану этого было мало:
— Спусти с цепи Котька.
— Зачем?
— Я привяжу Микиту. Пусть, когда протрезвится, полает.
Василий послушно снял с собаки ошейник, подал Ивану. Тот просунул руку в дыру, накинув цепь на шею мужика, замкнул кольцо, цепь черной лентой протянулась к натянутой проволоке — ни дать ни взять собака в будке!
— А теперь айда. Пускай спит на здоровье.
Выбежали со двора, оглянулись. Котько подошел к будке, понюхал, залаял. Лаял упорно и зло, и Василий сказал:
— Сейчас кто-нибудь выйдет.
В хате действительно блеснул огонек, осветилось темное окно, потом звякнула щеколда сенных дверей. Парни присели на корточках под плетнем — только шапки их торчали, словно перевернутые кувшины. В наброшенном на плечи кожухе, в нижнем белье, на пороге показался хозяин. Постоял, зевнул, почесал под мышками, сходил по нужде в снег. Только тогда крикнул на Котька, который, увидев хозяина, залаял еще сильнее, люто наскакивая на будку.
— Цыц, чтоб ты сбесился!
Котько послушно умолк, подбежал к хозяину.
— Ты смотри, отцепился! — послышался удивленный голос. — А ну, на место!
Ухватив пса за лохматый загривок, хозяин потащил его к будке. Не отпуская собаку, взял цепь, потянул к себе.
— Что за наваждение!
И еще раз изо всех сил потянул на себя цепь.
— Спа-си-и-те, душат! — раздался страшный голос из будки.
Мужик так и повалился в снег. А будка уже ходуном ходила, с отчаянием взывая к зимней ночи:
— Спасите, убивают!!
Корчась от смеха, парни, пригибаясь за плетнем, дали дёру, подальше от беды. Теперь уже раздавалось два голоса, один глухой: «Спасите!» — второй звонкий: «Караул!»
— Побежали дальше, а то сюда все село сбежится! — весело воскликнул Микола.
Только на околице села Иван остановился, присмотрелся, присел: кто-то бежал прямо на них. Парни перескочили через плетень, притаились, стараясь разглядеть, кого это несет нечистая сила. Узнали по шапке, фронтовой, со светлым верхом, да по длинной шинели. Только у одного человека во всем селе были такие шапка и шинель, и вот он бежал прямо на них, услышав, очевидно, отчаянные вопли мужиков.
Иван, забыв обо всем на свете, подогреваемый местью и ненавистью, вскочил, стал выдергивать из плетня кол…
Девушка, еще летом часто снившаяся Володе, постепенно завладела его горячим комсомольским сердцем, до конца преданным мировой революции. И, сказать бы, была бы какой-нибудь заморской павой, о которой люди потом скажут: «Хотя и шею свернул, зато с хорошего коня. С такого и упасть не жаль!..» А то ведь девчонка как девчонка: бровки, и носик, и губы, и глаза — все как положено в шестнадцать лет. Да разве у других девушек нет этого? Есть, ей-богу, есть, и живут к тому же ближе, а эта забралась на дальний хутор, за семь верст, утаптывай, Володя, глубокий снег зимними ночами, меси, Володя, мягкий чернозем осенью, словно каторжник, да еще и остерегайся, чтобы никто не увидел, не разнес худую славу по всему селу.
И месит Володя липкую грязь, утаптывает Володя глубокий снег, идет Володя на хутор, а там ждет его, спрятавшись за овин, чтобы, не дай бог, не заметили родители, эта некомсомольская девушка.
— Володя, ты?
— Да, я…
Подходит не спеша, так, словно шел мимо да и заглянул случайно, услышав голос девушки, и подает руку. Марийка робко тычет ему свою ладонь (никак не научится, ведь испокон века парень не подавал руку девушке!), глядит на Володю сияющими, ясными глазами.
— Как ты дошел?
— Да как… — отводит в сторону глаза Володя. — Снегу в этом году… Все овраги занесло: как вскочишь — прямо с головой!
— Давай я тебя хоть обтрушу… — Голос Марийки дрожит от нежности.
— Не надо, я сам, — хмурится взволнованно Володя. Снимает шапку и начинает смахивать снег с фронтовой отцовской шинели.
— Ты не озяб? — беспокоится Марийка, не сводя с Володи преданных глаз. — А то, может быть, пойдем в сени? — решается она на отчаянный шаг. — Отец и мать уже спят…
Володю тотчас бросает в жар. Он хорошо знает, что делают в темных сенях и овинах парни с девушками! Но разве он не поклялся бороться с этими буржуазными пережитками, с этой дикостью, порожденной предрассудками? И, стараясь не глядеть на Марийкины обольстительные губы, говорит, что ему хорошо и тут.
— Как знаешь, — немного обиженно говорит Марийка. Поднимает вверх лицо, ловит глазами мечтательный свет звезд. — Смотри, Володя, какие сегодня яркие звезды!
— На мороз, — солидно отвечает Володя.
— А может, на чью-то любовь?
